Элджернон Блэквуд – Мистические истории. Святилище (страница 61)

И оно произошло. Из верхнего окна раздался вопль, дикий вопль, исполненный неизбывного ужаса, а следом – пронзительный, страшный детский крик! Я в смятении приподнялся на одно колено и увидел, как тот человек, шатаясь, ввалился в дверь, где его ждали еще несколько человек, до этого скрытых от меня. Когда он вошел, одна женщина заговорила с ним, а потом засмеялась. Боже! Каким несказанно ужасным был этот смех! Один за другим эти люди заговаривали с вошедшим, и каждый, отходя в сторону, смеялся или фыркал, даже два маленьких мальчика, которые там были, визгливо захихикали. Я не могу этого описать, скажу только, что мне показалось, будто я слышу бесов из преисподней, столь гадкими, злобными, демоническими были эти жуткие звуки. Стоя на одном колене, не в силах шевельнуться, я отчаянно пытался овладеть собой и искал объяснение происходящему, но в глубине души понимал, что объяснить это невозможно. Я шепнул про себя: «Это смех реальный, человеческий, пусть и омерзительный», но я знал, что он не реальный и не человеческий. Всегда, до моего смертного дня будет отдаваться в моих ушах этот смех, издать который не могло никакое человеческое существо.

Внезапно ветер прекратился, в воздухе воцарилась тишина, смех умолк. Могу ли я, смею ли я шевельнуться, встать на ноги, отважусь ли посмотреть? Но не успел я об этом подумать, как ветер вновь задул с удвоенной яростью, налетел на меня, заставив согнуться еще ниже. Раздался жуткий треск, эхом раскатившийся по лесу. Ветер, словно исполинской рукой, повалил сосну, стоявшую с другой стороны от дома. Она рухнула с такой чудовищной силой, что часть строения, на которую она упала, развалилась, точно карточный домик! Покончить с остальным казалось не более чем детской забавой; ветер с пронзительным свистом влетел под крышу, которая и так уже едва держалась, и сорвал ее, чуть не обрушив и остатки стен, а сквозь его оглушительный вой доносились раскаты мерзкого хохота! Потом они понемногу начали стихать, и ветер тоже ослабевал, его судорожные порывы сменились рыдающими всхлипами, и наконец по лесу пронесся глухой протяжный вой, растворившийся в тишине, долгой тишине.

Только тогда я пошевелился, поднял голову, огляделся, прислушался. Тишину не нарушало ничто, ни единый звук; развалины выглядели такими же, какими я увидел их впервые, – обветренная груда серых камней, что-то похожее на камин, пять каменных ступеней, и ничего более. Я осмелился подойти поближе, пытаясь убедить себя, что жуткая сцена мне пригрезилась. Наверное, я увидел все это во сне, ведь, когда поднялся ветер, было темно, совсем темно, а раз так, то при каком свете я мог стать свидетелем все этого ужаса, ведь был же там какой-то свет? Кто были эти люди, которых я видел, откуда доносился этот жуткий смех? Я весь дрожал, меня трясло, я чувствовал себя совершенно больным, а до такого состояния никакое сновидение не доведет. Что же тогда это было?

Выходцы с того света? Но ради чего они сюда явились, ведь и они сами, и то, что они творили, было злом? Я резко развернулся, с одной только мыслью – покинуть этот лес и вернуться домой. Я взглянул на часы, которые на сей раз предусмотрительно завел, поэтому в их точности не сомневался, – еще только пять. Наверное, я сошел с ума, ведь я блуждал много часов в ночной тьме; как может быть еще только пять? Как я предположил впоследствии, размышляя о случившемся, именно осознание, что, вопреки моим ожиданиям, было еще только пять часов, а не гораздо больше, придало мне смелости еще на несколько минут задержаться возле развалин и приглядеться, чтобы получше запечатлеть их в памяти. Я встал примерно в трех ярдах от разрушенного дверного проема и произнес вслух:

– Это убийство!

И сквозь лесную чащу донесся насмешливый ответ:

– Убийство!

– О боже! – выдохнул я. – Опять они, эти бесы из преисподней!

– Из преисподней! – послышалось в ответ, а следом раздался мерзкий многоголосый смех.

Я развернулся и пустился бежать, зажимая уши руками. Помню, как я споткнулся обо что-то, упал – и падение показалось мне бесконечным, а потом все сменила пустота, и только через три недели, открыв глаза, я обнаружил, что лежу в своей уютной комнатке на ферме, а у кровати, с невозмутимым видом занимаясь вязанием, сидит миссис Мерри.

– Мерри! – прошептал я – и испугался слабости собственного голоса.

– Да, сэр, это я, – ответила милая старушка, – и явилась сюда как раз вовремя; но, с вашего позволения, сэр, мы не будем разговаривать, вам пора принять лекарства и поспать.

Я с радостью повиновался, не задавая никаких вопросов, и еще много недель подчинялся мягким, но властным распоряжениям миссис Мерри. Я был слишком слаб, чтобы возражать, хотя мне этого и не очень хотелось; только почти полтора месяца спустя мне позволили задавать какие-то вопросы и вообще делать что-либо самостоятельно. Наконец настал день, когда мне разрешили сесть в кресле у окна, откуда открывался вид, изобразить который можно только красками, – любые слова будут бессильны. Долгое время я молча смотрел, а потом сказал:

– Теперь я чувствую себя хорошо, Мерри, поэтому расскажите, что привело вас сюда, что стряслось со мной, где я был, – словом, я должен узнать все.

Она взглянула на меня, надела очки – она всегда так делала, когда намеревалась говорить строго, а потом вымолвила:

– Вы отсутствовали два дня, прежде чем вас отыскали.

– Два дня? – с недоверием переспросил я. – Где же я был?

– На дне старой свинцовой шахты, – ответила она, – на большой куче сухих листьев и папоротников. К счастью, шахта оказалась неглубокой, а листья и папоротники смягчили ваше падение, хотя загадка, откуда они там взялись.

– Но какая нелегкая… – начал я.

– Вот именно, сэр, – подхватила она, – мы все хотели бы знать, какая нелегкая вас туда занесла; наверное, вы отправились бродить, оступились и угодили в шахту. Во всяком случае, там вас и нашли, в неглубоком шурфе рядом со старым разрушенным домом. Вы были без сознания; наверное, сэр, в руке вы несли фотоаппарат, потому что он лежал рядом с вами, хотя как он не разбился – еще одна загадка.

– Принесите фотоаппарат, дорогая Мерри, – сказал я.

– Хорошо, сэр, – ответила она. – Полагаю, это вам не навредит.

Она вышла и вскоре вернулась, с опаской держа в руках фотоаппарат, словно боялась его.

Она сказала правду. Каким-то чудом фотоаппарат не пострадал; более того, последние кадры получились отчетливыми. Мне захотелось проявить их как можно скорее. Меня снедало любопытство, но я еще задал не все вопросы.

– Кто меня нашел, Мерри? – спросил я.

– Томми Хьюз, сэр.

– Томми Хьюз! – воскликнул я. – Что заставило его разыскивать меня?

– Говорят, сэр, – ответила старушка, – когда-то в том же месте он отыскал еще одного господина, и после того, как вы не вернулись домой, он отправился на поиски.

– Тот другой бедолага сильно пострадал? – спросил я.

– Нет, сэр, совсем не пострадал, сэр, потому что лежал на точно такой же груде листьев и папоротников. Нет, сэр, он не пострадал – по крайней мере, его тело.

– Что вы имеете в виду? – спросил я. – Объясните, пожалуйста.

– Дорогой сэр, как же вы разволновались, а тем временем вам пора подкрепиться и съесть супчику.

– Сначала расскажите, Мерри, – сказал я.

Она взглянула на меня, чтобы понять, серьезно ли я настроен, и, очевидно, рассудила, что, по крайней мере, сейчас стоит мне уступить.

– Его тело было в порядке, сэр, а вот голова, сэр, во всяком случае рассудок… Говорят, сэр, его навечно упекли в сумасшедший дом, – добавила она со знакомой мне усмешкой, означавшей крайнее недоверие к сплетням или деревенским байкам.

Я же отнесся к этим сведения не столь недоверчиво, поскольку, когда обрывки моих воспоминаний начали собираться воедино, я с содроганием воскресил в памяти пережитое и вполне был готов поверить, что человек, не столь сильный духом, как я, мог бы запросто повредиться рассудком, пройдя через нечто подобное. Впрочем, дальнейшие вопросы я приберег до завтра, заметив, что моя дорогая старушка Мерри резко поджала губы.

На другой день меня посетил мой доктор, навещавший меня далеко не впервые, но на этот раз он держался менее чопорно, всем своим обликом выдавая желание посплетничать, – я был готов поставить на это последний су, поэтому не удивился, когда он с готовностью принял мое предложение выпить чаю и выкурить трубку. После чая он не стал ходить вокруг да около и прямо спросил, могу ли я пролить хоть какой-нибудь свет на то, что со мной случилось.

– Мне это чрезвычайно интересно, – сказал он, – поскольку вы не первый мой подопечный, с кем стряслось подобное несчастье.

– Скажите, доктор, а другой ваш пациент вполне оправился после этого? – спросил я вместо того, чтобы, как предписывает вежливость, ответить на его вопрос.

– Нет, – ответил он. – Не оправился и, по моему мнению, уже не оправится. Он повредился рассудком, но по какой именно причине, доискаться не удалось. В основном он ведет себя спокойно и мирно, но при сильном ветре впадает в безумие и крайнее смятение, так что санитары не могут с ним справиться; он часто кричит и вопит, по большей части какой-то невразумительный вздор. Однажды яростный порыв ветра сбил с ног какого-то прохожего, и санитары засмеялись, тогда несчастный безумец накинулся на одного из них и избил бедолагу до полусмерти, при этом постоянно выкрикивая «Хватит смеяться!» Такое всегда происходит, если дует ветер. Когда он дует особенно сильно, несчастного уводят в более тихое помещение. Скажите, пожалуйста, что происходило перед тем, как вы упали, – между этими двумя случаями, безусловно, есть какая-то взаимосвязь, поскольку в бреду вы что-то говорили про ветер, хотя после того, как вас доставили домой, особого ветра не было.