Элджернон Блэквуд – Мистические истории. Святилище (страница 62)

– Я все вам расскажу, доктор, хотя вам наверняка захочется поместить меня туда же, куда и того другого пациента, если, конечно, я не сумею вас убедить, а это мне, полагаю, удастся, поскольку то, что я видел, запечатлел мой фотоаппарат.

Я поведал ему о том, что пережил за два дня в моем любимом лесу, пересказал все до мельчайших подробностей, упомянул и о том, как делал снимки; он слушал, молча попыхивая трубкой, пока я не завершил свою историю, рассказав, как споткнулся, упал и ничего не помнил, покуда не очнулся у себя в комнате.

Когда я закончил, последовала долгая пауза; мой собеседник словно язык проглотил, поэтому я спросил, как здесь оказалась миссис Мерри.

– Она приехала, когда вы уже долго лежали в беспамятстве, – дескать, вы велели ей, если не вернетесь в течение месяца, начать поиски; она прибыла сюда, ничего не зная о случившемся, застала вас в таком состоянии, как я описал, и с тех пор преданно ухаживала за вами.

– Что все это значит, доктор? – спросил я.

Его ответ привел меня в замешательство.

– Не знаю, хотя я слышал странные вещи об этом лесе, который вам угодно именовать Безмолвным, но, признаюсь, до сих пор я относил их на счет лишней кружки-другой пива. Впервые мне пришлось всерьез задуматься об этом, когда ко мне попал тот странный помешанный, а теперь и вас нашли на том же самом месте, в похожем состоянии и, что самое странное, того же самого числа! Я не знаю всех подробностей, связанных с этим местом, но они, конечно, известны вашему хозяину, так что расспросите его; а сами пока проявите ваши снимки, хотя я не возлагаю на них особых надежд. Я загляну завтра, а вам пока стоит отдохнуть.

И мой здравомыслящий, материалистически настроенный доктор взял шляпу и откланялся.

Я долго сидел у окна, размышляя, и в моей голове звучали рев ветра, демонический хохот, треск падающей сосны. Когда стемнело, я решил во что бы то ни стало проявить снимки; позвав миссис Мерри, я сказал, что устал и ложусь спать, поэтому никакие услуги мне не требуются, и, пожелав ей спокойной ночи, я принялся на скорую руку готовиться к проявке, хотя и не располагал, как сейчас, необходимым оборудованием, полностью темной комнатой, проявочными таблицами, – на помощь мне пришли кувшин воды и лампа со свечой, обвязанная темно-красным шелковым шарфом.

Первый негатив проявился прекрасно, на нем не оказалось ничего примечательного – только прогалина и разрушенный дом.

Со вторым снимком история получилась совсем другая, и я испугался, когда взглянул на него. На нем была отчетливо, явственно видна фигура человека, заходящего в дверь!

На третьем снимке, сделанном с другой стороны дома, я увидел окно нижнего этажа, более или менее целое, а за ним – человеческое лицо; казалось бы, только и всего, но для меня это значило очень многое, поскольку я точно знал, что, делая этот снимок, я был в одиночестве, жутком одиночестве.

Наутро я встал раньше, чем мне полагалось, и за несколько минут на скорую руку сделал отпечатки с каждого негатива. Я смотрел на них, смотрел во все глаза. Фотографии получились хорошие, чистые, очень отчетливые, без искажений, которые легко принять за что-то, отличное от реальных предметов, которые должны попасть в кадр, – не считая человеческую фигуру и лицо. Их я не видел и не намеревался заснять, однако теперь они были передо мной, и, как нередко случается, объектив ухватил то, что незримо для человеческого глаза. Фигура, высокая, угрюмая, как будто входила в дом, но лицо! За оконной рамой виднелось лицо того самого человека, который прошел мимо меня, который вошел в дом, который был причиной тех отчаянных воплей, человека, который потом говорил с людьми в доме, с людьми, чей жуткий смех возмутил воздух.

Я решил помалкивать, припрятать фотографии до вечера и дождаться, пока придет доктор. Он внимательно рассмотрел снимки и сказал:

– Вчера вечером, мой друг, я был готов посмеяться над вашим рассказом, посмеяться над фотографиями вашего так называемого пустого дома, но сегодня – иное дело. Покинув вас вчера, я навел кое-какие справки и в общих чертах вот что выяснил.

Этот дом построили для рудокопов, когда свинцовые шахты еще работали, и впоследствии он перешел во владение бригадира. То был угрюмый, неразговорчивый мужлан, любитель выпивки и азартных игр. В этот дом, получивший название «Дом у рудника», он привел милую молодую девушку, якобы свою жену, хотя ходили слухи, что это не так. Казалось, он питает страстную привязанность к девушке, а также к маленькому трехлетнему мальчику, якобы ребенку своего племянника. Этот человек, по фамилии Вудро, вел, в сущности, двойную жизнь – половину своего времени он проводил с оравой мужчин и женщин, предаваясь пьянству и азартным играм, а те глумились над его, как они выражались, бесхребетной жизнью с так называемой женой. При ней же он был просто образцовым мужем и в трезвом состоянии не имел никаких дел со сбродом, к которому его тянуло в другое время. Наконец эта шайка преступников – не могу назвать их иначе – попыталась настроить его против девушки, которая, как они думали, все больше привязывала его к себе. Кто-то из них начал внушать ему подозрения насчет нее, намекая, будто в «Дом у рудника» стали захаживать случайные визитеры. Эти мерзавцы тайком следовали за ним до дома, чтобы ради гнусной забавы послушать, как он оскорбляет девушку и грозится совершить с ней что похуже, если откроется ее неверность. В конце концов у них сложился злодейский замысел, и они послали за молодым доктором, сообщив, что кто-то из обитателей дома заболел. Ничего не подозревавший доктор явился поздно вечером, а Вудро по наущению своих дружков спрятался за деревьями и стал наблюдать. Мне рассказали, что вечер выдался непогожий, бурный; налетел один из тех внезапных ураганов, которые часто посещают эту горную местность в летнее время, ломая колосья, взбаламучивая реки и обрушивая на землю деревья и ветви.

Вудро увидел, как доктор вошел в дом, увидел, как он разговаривает с девушкой, как она улыбается ему и смеется, как подает ему руку, чтобы доктор пощупал пульс, хотя муж, доведенный до безумия выпивкой и своей ревнивой натурой, явно истолковал ее невинные действия иначе. Он дождался, пока доктор уйдет, ворвался в дом, убил жену и ребенка, после чего присоединился к своим преступным дружкам, а те будто бы встретили его известие шутками и смехом, радуясь успеху своего злодейского замысла, который, как они полагали, должен был полностью возвратить Вудро к ним и их гнусностям.

Дом и все следы преступления, как говорят, были уничтожены внезапным ураганом, повалившим на дом дерево, которое разрушило его до основания. Шайка негодяев, как предполагают, покинула эти края, кроме одного человека, который впоследствии умер в больнице, перед этим рассказав эту историю тамошнему врачу, а тот, по любопытному совпадению, если таковые вправду бывают, изложил ее в письме к моему коллеге, ужинавшему со мной вчера вечером. История странная, и в свете того, что недавно довелось вам пережить, отрицать ее правдивость нельзя. Еще рассказывают, что каждый год в том же месяце убийство повторяется снова, во всех деталях, включая ураган; те, кто знаком с этой историей и с этим лесом, весь месяц сторонятся его, как чумы. В другое же время, полагаю, он вполне оправдывает название Безмолвного Леса.

Вот такая история, мой друг, воспринимайте ее, как вам угодно. Кроме того, я позволил себе пригласить одного старого рудокопа, чтобы он заглянул к нам сегодня вечером. Вас бы я попросил завести непринужденный разговор о лесе, вашем падении и прочем, а еще показать ему ваши фотографии. Не давайте ему других зацепок. Пойду посмотрю, явился ли он. Он очень старый, но видит вполне хорошо. Маленький внук привел его сюда, чтобы я заодно осмотрел старика и снабдил микстурой от кашля.

С этими словами доктор вышел и почти сразу вернулся, ведя под руку старика. Говорят, здешние обитатели живут долго, и, судя по этому образчику, так оно и есть, поскольку старик выглядел лет на девяносто, но при этом держался вполне бодро, даром что был сгорбленным и иссохшим. Я пригласил его сесть в кресло и предложил табаку, но вместо того, чтобы набить трубку, он пристально взглянул на меня ясными, проницательными глазами и пробормотал:

– Так вы тот самый господин, который упал в шахту?

– Да, – ответил я. – Тот самый.

– Вы сами упали или вас туда сбросили? – спросил он, усмехаясь себе под нос.

– Не знаю, – ответил я.

– Зато я знаю, мальчик мой, – прохрипел он, наставив на меня палец, похожий на коготь. – Я знаю, вас туда сбросили, дружище, да-да, сбросили, и так произойдет и с другими, если они не будут держаться подальше от сосен в июле!

– Я сделал снимок, – сказал я после небольшой паузы.

– Снимок? – ответил старик. – Покажите мне снимок. Когда-то я там работал.

– Поскорее, – прошептал доктор, – он быстро утомляется.

Я протянул ему фотографию, держа над ней сильное увеличительное стекло.

– Ага! Это дом Джонни Вудро, – пробормотал он, – все развалилось, все развалилось.

– А вот еще! – сказал я.

– Боже мой! – сорвалось с его дрожащих губ. – Боже мой, это же Джонни Вудро, Джонни Вудро, мой старый приятель. Я-то думал, он помер, помер, я знаю, что он помер, как он мог жить после того, как порешил жену и ребенка – порешил в том самом доме под соснами, а тех, кто вторгается в дом, он сбрасывает в шахту – он сказал, что будет сбрасывать их в шахту, чтобы они там умирали от голода, если сдвинут хоть камушек или сунутся к могиле его жены, как он выражался. Перед тем как отдать концы, он сказал мне, что будет так делать, прямо слово в слово: «Живой или мертвый, я буду так делать, Боб», а если Джонни сказал, значит он сделает.