Элджернон Блэквуд – Мистические истории. Святилище (страница 59)

Естественно, в подобной обстановке, среди столь безмятежной тишины я уснул глубоким сном – блаженным, спокойным сном, зная, что никто спозаранку не постучится мне в дверь, что я не должен выполнять никаких обязательств, что мне не нужно вставать ради каких-либо дел или людей, пока я не просплю столько, сколько мне захочется. Пробудился я не скоро; в лицо мне тихо веял нежнейший ветерок, столь легкий, что я, еще не вполне пробудившись, задумался, не продолжение ли это моих грез… но нет! Он повеял вновь, легкий и прохладный, на этот раз чуть сильнее. Я открыл глаза. «Наверное, уже ночь, – подумал я. – Сколько часов я проспал?» Было темно, однако между верхушек сосен я заметил клочок синего неба. «Значит, еще не поздно, – рассудил я, – но как же темно здесь, под деревьями». Я хотел узнать, сколько времени, и навести порядок у себя в голове, ибо, признаться, чувствовал себе весьма беспокойно. Такими были мои мысли, когда я поднялся со своего хвойного ложа.

Я взглянул по сторонам и едва мог поверить, что вокруг меня – мой любимый Безмолвный Лес; его наполняли холод и мрак – но не привычная мягкая полутьма, а жутковатый сумрак, как перед надвигающейся бурей; рядом со мной то и дело со вздохом проносился ветерок, с каждым разом все более холодный и сырой.

– Ужасно! – пробормотал я, застегивая куртку и собираясь поднять с земли свою маленькую заплечную сумку со всякой всячиной. – Ужасно! Никогда не думал, что здесь может быть такой холод; надо поскорее отсюда выбираться, пока не поздно.

Я посмотрел на часы, с трудом разглядев циферблат в темноте, и понял, что, как обычно, забыл их завести.

– Наверное, сейчас часа четыре, – произнес я вслух, – но кажется, будто уже ночь!

Я говорил вслух, и мой голос насмешливым эхом вернулся ко мне с другого конца леса:

– Уже ночь!

«Не знал, что здесь бывает эхо», – подумал я.

– Попробую еще раз завтра, – отчетливо поговорил я, и вновь издалека донеслось эхо: «Завтра», а следом за ним – хриплый смех.

Я вздрогнул. Ведь я не смеялся! Кто же это?

«Идиот! – сказал я себе, заставляя встряхнуться. – Какой-то деревенский шутник отвечает, пытаясь выставить тебя дураком; соберись и ступай домой – пора выпить чаю».

Напоследок оглядевшись по сторонам, я развернулся и направился в сторону дома, где меня ожидал чай, но мои ноги будто свинцом налились, и мне казалось, что я не смогу выбраться из этого леса, как бы ни рвался к дневному свету.

Я ощущал, будто проделал путь вдвое больше необходимого, прежде чем вышел на опушку, трясясь всем телом, продрогнув до костей, совершенно обессилев, – и вдруг всего этого как не бывало! Под теплыми лучами солнца я быстро пришел в себя и готов был посмеяться над собственной глупостью; чтобы укрепиться в этом настроении, я в шутку погрозил кулаком лесу, оставшемуся у меня за спиной, крикнул: «Завтра!» – и мне почудилось – ибо такое могло только почудиться, – будто эхо, глумясь надо мной, с легким смешком принесло из далекого сумрака слово «завтра»; как бы то ни было, я ускорил шаг, со всей поспешностью устремившись к ферме, где на кухне меня ожидал накрытый чайный столик, быстро разогнавший все мои страхи, если они у меня еще оставались.

Впервые после начала своих каникул я провел беспокойную ночь, и, даже когда мне удавалось заснуть, меня преследовали глумливый голос и смех. По пробуждении моей первой мыслью было сурово отомстить тому, кто лишил меня драгоценного ночного сна, – кем бы он ни оказался. Поклявшись отплатить, я вскочил с постели и как можно быстрее стал одеваться.

– Вы вернетесь к ланчу, сэр, или возьмете его с собой? – спросила хозяйка, когда я покончил с завтраком, состоявшим из вяленой ветчины, свежих яиц, сконов и домашнего джема.

– Возьму с собой, миссис Хьюз, – ответил я. – Будьте так любезны, соберите мне в дорогу эту прекрасную ветчину, хлеб и масло. Но не превращайте их в гадость, именуемую сэндвичами, это напрочь испортит хлеб и ветчину. Мне никогда не нравилась еда, запакованная подобным образом: хлеб со вкусом ветчины, ветчина со вкусом хлеба, а к тому времени, когда захочется съесть ланч, и то и другое пересохнет и развалится; так что, пожалуйста, все по отдельности – если вы меня любите.

Миссис Хьюз взглянула на меня, словно призадумавшись, смеяться или браниться в ответ на мои, как она полагала, капризы; смех одержал верх, и она вышла, фыркая под нос и мысленно потешаясь над мужскими чудачествами. Вскоре добрая женщина вернулась с опрятным свертком, который протянула мне, заметив:

– Все, как вы просили, сэр, – по отдельности; надеюсь, ланч придется вам по вкусу. Куда вы намерены отправиться, сэр?

И вновь цель моей прогулки вызвала интерес у достойной дамы, но на этот раз я решил, что не позволю ей так легко отделаться.

– Зачем вы спрашиваете, миссис Хьюз? – осведомился я.

– Это все Томми, сэр, это все Томми, – с заминкой ответила она. – Похоже, мальцу по нраву следить за вами, сэр, и он вечно выпытывает у меня, куда вы направляетесь, сэр.

Говоря это, добрая женщина отступала все ближе и ближе к двери и последние слова произнесла, когда дверь закрылась, разделив нас, так что я остался недоуменно взирать на дверь, совершенно не в состоянии уяснить, чем вызвано нынешнее беспокойство Томми насчет моих передвижений, ведь до сих пор малец даже не замечал моего существования.

Впрочем, любопытствующие остались ни с чем – никто, кроме меня, не ведал, куда я направлялся, а если бы я изменил намерения, никто бы об этом не узнал, потому что не их это дело.

Несколько мгновений я колебался, стоит ли нагружать себя художественными принадлежностями, и наконец меня посетила счастливая мысль: взять с собой мой «Кодак», заряженный новой высокочувствительной пленкой, и, если мне что-нибудь приглянется, сделать снимки, а потом при желании в тиши мастерской перенести отснятое на бумагу или холст. Поэтому с фотоаппаратом на плече и ланчем в кармане я отправился в путь, готовясь провести еще один счастливый спокойный день в Безмолвном Лесу. Но едва я сделал первые шаги, как задумался, так ли уж приятно будет мне исполнить свою клятву и обрушить месть на Того, Ту или То, чей насмешливый голос преследовал меня вчера. Однако я твердо решил отыскать, где прячется мой насмешливый друг, и разделаться с тем, кто посягнул на мое прибежище. Прежде всего, я не стал входить в лес по привычной тропинке, но решил обследовать его дальний конец, еще не знакомый мне, куда я часто подумывал добраться, но до сих пор ленился; мне было достаточно оказаться среди тишины и тепла, да там и остаться, предаваясь отдыху, сну или чтению; но сегодня я чувствовал себя энергичным, собранным, готовым ко всему, и вместо того, чтобы направиться к лесу по нижней тропинке вдоль реки, я пустился вверх по склону, пересекая поля и перелезая через труднопреодолимые изгороди, плотно обмотанные колючей проволокой, словно они должны были предотвратить вражеское вторжение, а не удерживать в своих границах двух-трех коров. Действуя по своему плану, я оказался на возвышенности, с которой лес выглядел темным треугольником, длиной этак в полмили, едва ли больше; с того места, откуда я на него смотрел, он казался небольшим пятном густо растущих деревьев в окружении колосящихся полей или еще не вывезенных стогов. Тут и там на полях трудились крестьяне и крестьянки; до меня доносился звук работавшей где-то жатки, а вдалеке отчетливо раздавались голоса играющих детей.

Сияло солнце, ветер не колыхал ни листа, ни травинки, но, несмотря на всю эту красоту и великолепие, меня влекла к себе темная чаща внизу. Я видел, как колеблются сосновые ветви, словно руки, призывая меня прийти и отдохнуть в их тени. Я знал, что мне делать, знал, чего я хочу, но медлил, упиваясь красотой полей и солнца, и неторопливо спускался по склону, пока не очутился у опушки, ровно в противоположном конце от того места, где обычно входил.

Еще одна изгородь, густо поросшая терновником и мелким кустарником, – и я в моем любимом лесу. Эта его сторона оказалась не столь темной, как противоположная, но почему-то она производила более угрюмое, более безрадостное впечатление – возможно, из-за того, что сюда добиралось еще меньше людей; так или иначе, я оказался здесь, и пришло время приняться за поиски. Сначала я, стараясь двигаться как можно тише, немного прошелся вдоль опушки, но ничего интересного не обнаружил, поэтому направился под сень сосен и почти сразу вновь ощутил разлитое в воздухе душистое тепло.

– Прекрасно, – пробормотал я. – Как спокойно, как тихо, но отдыхать еще нельзя, для начала нужно осмотреться.

И тут мне в глаза бросилось что-то похожее на дом. «Хорошенькое местечко для жилища», – подумал я, рассудив, что если здесь кто-нибудь обитает, то мой насмешливый друг обнаружен; улыбаясь собственной удачливости, я двинулся к дому – вернее, к тому, что я принял за дом, ибо – увы! – когда я его достиг, передо мной предстали развалины. Два угла и одна боковая стена почти не пострадали, а остальное, за исключением одной печной трубы, представляло собой кучу грубых серых камней. Судя по всему, дом стоял заброшенным много лет, поскольку упавшие камни поросли мхом, а сквозь трещины тут и там пробивался папоротник; наверное, когда-то здесь было уютное укромное жилище, но теперь оно пришло в крайнее запустение.