Элджернон Блэквуд – Мистические истории. Святилище (страница 58)

В тот самый день, когда я на целый месяц отправлялся в Уэльс, я проснулся к утреннему чаю, и с большого календаря на меня смотрело 20 июля.

Нет смысла держать в секрете, куда я направился; однако ограничусь упоминанием, что своим прибежищем я избрал местность, которая у всех на слуху, в часе пути от крупного промышленного города; стало быть, могут найтись люди, способные узнать и в точности определить эту местность, если я не ограничусь простым намеком на ее географическое расположение. Этот уголок я облюбовал много лет назад; его окружают холмы, не столь крутые, чтобы на них нельзя было подняться пешком; они поросли вереском, среди которого тут и там попадаются островки высокой травы и золотистого папоротника; про себя я называю их «добрыми холмами» – они хоть и достаточно высоки, чтобы вознести человека над мелкими жизненными неурядицами, но все-таки не настолько, чтобы внушать благоговейный страх или сурово взирать на нас, жалких смертных. В тамошних ручьях после дождя хорошо ловится рыба, а в сухую погоду можно разглядывать камни, покрывающие их русло, и прикидывать, где найдет убежище форель после следующего дождя; лично я охотно верю, что когда-то рыба там водилась в изобилии, но в голодные годы фермерам приходилось вылавливать ее со всем возможным усердием.

Пожалуй, главная прелесть этой местности состояла в ее лесах, обширных и богатых различными породами деревьев, – по крайней мере, именно они были тем магнитом, который притягивал меня сюда раз или два в год.

На склонах холмов леса словно перетекали один в другой, постоянно являя взору свежую красоту деревьев – от нежно-зеленой молодой березы до маститого замшелого бука или стародавнего дуба; под их зелеными ветвями землю покрывали мягкий мелкорослый чабрец, дикая мята и всевозможные маленькие цветочки, чьи названия мне неизвестны. Большую часть времени я проводил в глубине этих лесов, которые никогда не переставали завораживать меня постоянной игрой света и тени.

Внизу, ближе к реке, тоже был лес, но совсем иного рода; там вздымались высокие угрюмые сосны, и каждая словно говорила: «Дайте мне дотянуться до синего неба и оставить сумрак этого леса внизу, под собой». Да, там стоял сумрак, но я любил этот сумрак; иногда, в жаркий летний день, я любил прилечь на мягкую сухую подстилку из сосновой хвои, внимая кроткому воркованию лесных голубей в гнезде высоко надо мной. «Безмолвный Лес», как называл я его, всегда служил преградой для ветра, поскольку сосны росли близко друг к другу, и, за исключением нежных вздохов ветра среди древесных вершин, я не припомню, чтобы чувствовал хотя бы дуновение. Солнце редко проникало в Безмолвный Лес, разве что среди сосен проглядывал одинокий проблеск или свет ложился на какую-нибудь прогалину, где упало или было срублено дерево; но и без солнца в лесу всегда было тепло и сухо.

С одной стороны лес ограничивала дорога, с другой – ручей, по крайней мере осенью и зимой, поскольку летом он пересыхал или исчезал под землей, выбираясь наружу примерно через милю, будто проваливался в какую-то старую шахту, а потом менял направление и опять выходил на поверхность.

Безмолвный Лес не был моим любимым местом, но он обладал своим очарованием, которое трудно описать; в то июльское утро, когда я попрощался с милой старой Мерри и пустился в путь, Безмолвный Лес занимал почти все мои мысли, представляясь тихим местом, где хорошо будет передохнуть, прежде чем я отправлюсь в более длительные прогулки по холмам или задумаюсь, не прихватить ли с собой холст и краски.

Дорога оказалась долгой, к тому же удушающе жаркой, пыльной и утомительной; со мной ехало много народу, и мое купе было набито разными свертками и коробками, а также людьми, поэтому последнюю пересадку я встретил со вздохом облегчения, предвкушая, что скоро окажусь в окружении холмов и деревьев, которые придут на смену столь надоевшим кирпичам и известке.

На станции меня встретила расшатанная повозка, запряженная упитанным валлийским пони; оттуда мы добрых четыре мили ползли по косогору и наконец прибыли к моему излюбленному местечку, старой ферме, где меня неизменно привечали и отводили в мое распоряжение две уютные комнаты. В моей памяти надолго останется умиротворенность того первого вечера. Оглядеться по сторонам, видя вокруг лишь холмы, поля, деревья и небеса вместо домов, дымоходов, автомобилей и людей, было для меня чистейшей радостью; когда же после нехитрой трапезы я закурил трубку, мне захотелось подольше задержаться среди этого теплого, пропахшего сеном воздуха.

Есть те, кому страшно даже помыслить о таком отдыхе, который, как я думал, предстоял мне, те, для кого уединение и природа означают скуку и утомление; подобные натуры внушают мне жалость, ибо они сами не ведают, чего лишают себя.

Ночь я провел в блаженном спокойствии и проснулся рано, предвкушая долгий день, наполненный золотым солнечным светом. Я еще никогда не приезжал сюда в июле; привычным для меня временем были начало весны или сентябрь; но оказаться здесь в июле, среди лучезарного тепла и красоты, стало для меня наслаждением, которым я готовился упиться сполна.

Дни протекали один за другим в почти полной праздности, и целая неделя миновала почти незаметно, поскольку календарей поблизости не имелось, а я слишком часто забывал завести часы – ведь у меня не было нужды в точном времени. Я ел, когда чувствовал голод, и ложился спать, когда уставал; но к концу недели я начал задумываться о кисти и холсте, поэтому, положив ланч в карман и понадеявшись, что если мне вдруг захочется выпить чаю, то такой случай представится, я приготовился провести целый день за этюдами.

– Куда направляетесь, сэр? – спросила меня хозяйка, полагаю, скорее из вежливости, нежели из действительного интереса к моим передвижениям.

– И сам не знаю, – откликнулся я. – Наверное, пойду бродить по лесу.

– По которому, сэр? – был ее следующий вопрос, которому я слегка удивился.

– Пожалуй, по самому дремучему, – улыбнулся я в ответ. – Тот, внизу, где сосны и тишина, сегодня привлекает меня больше всего.

– Но ведь лес тем приятнее, чем выше он растет, сэр, вы не считаете? – заметила она.

– Не считаю, – сказал я. – Я люблю сосновые леса, в них всегда так тихо; сегодня ветреная погода, а там воздух даже не шелохнется.

– И правда, сэр, – сказала миссис Хьюз. – Там ветра не бывает – как правило.

– Как правило? – повторил я. – Что ж, я никогда его там не ощущал, даже осенью.

– То было раньше, сэр, а теперь может выйти иначе; на вашем месте я направилась бы в тот лес, что наверху.

До сих пор миссис Хьюз, насколько я помнил, никогда не проявляла ни малейшего интереса к моим занятиям, и этим утром ее настойчивые расспросы вполне естественным образом сподвигли меня поступить наоборот; поэтому я с улыбкой пожелал ей доброго утра, про себя решив, что сегодня моей целью станет Безмолвный Лес. Добрая женщина не решилась продолжать разговор, развернулась и отправилась заниматься хозяйством, предоставив мне двинуться в путь без дальнейших расспросов.

Дул легкий ветерок – такой, который способен добавить приятности прогулке, но все же довольно сильный, чтобы можно было спокойно порисовать, поэтому я радостно свернул с прибрежной тропинки к опушке моего излюбленного леса. Там царили привычная тишина, полумрак и безветрие, как я и представлял себе много, много раз, когда курил трубку возле камина у себя в мастерской, а под моими окнами бурлил суетливый Лондон.

В этом лесу я всегда чувствовал, что должен ступать как можно тише. Не помню, чтобы я здесь когда-нибудь напевал или насвистывал, хотя нарушать спокойствие и так было некому – я ни разу не видел тут даже кролика; этот лес казался слишком мрачным, чтобы в нем водились животные, к тому же здесь для них не нашлось бы пищи, кроме сухой хвои. Не помню, чтобы я когда-нибудь видел лесных голубей, хотя время от времени слышал их высоко над собой; словом, из-за отсутствия живности здесь было еще тише, чем обычно в глухих лесах.

Впрочем, все это соответствовало моему тогдашнему настроению – в глубокой тишине кроется свое очарование. Не сомневаюсь, где-то в мире есть немногие родственные души, кому, как и мне, милы полная тишина и избавление от любого шума – те, кто часто стремится заполучить один лишь час ничем не нарушаемой тишины, и убеждается, сколь трудно этого достичь; те, кому приходится с улыбкой сносить непрестанное хлопанье дверей, всякие стуки, звоны, голоса, человеческие шаги, хотя все их нервы на пределе, а жажда тишины почти нестерпима, – такие люди, и только они, способны постичь, какой притягательной силой обладал для меня Безмолвный Лес.

Тем утром, как и много раз прежде, я вошел в него привычной мягкой поступью, будто не желая нарушить его покой даже треском сухой ветки, и чем дальше я углублялся в его тенистые дебри, тем неподвижнее и безмолвнее он мне казался. Сосновый аромат действовал умиротворяюще, словно бы раскрываясь и усиливаясь благодаря теплому сухому воздуху.

Дойдя примерно до середины леса, я остановился, чтобы оглядеться и прислушаться. Тишину не нарушал ни один звук, не считая слабого воркования лесных голубей; на солнечной прогалине я сгреб в кучу сосновую хвою, устроил из нее ложе и с наслаждением растянулся на нем, а холст и краски праздно лежали рядом со мной.