Элджернон Блэквуд – Мистические истории. Святилище (страница 57)
Дверь отворилась, и черная скованная фигура в одних носках беззвучно, как кошка, выскользнула в ночь. И тут у меня, видимо, ум за разум зашел: я ринулся из дому и стал бегать туда-сюда с криками „Ларри! Ларри!“, пока не услышал свой зов в шуме ветра. Небо было усыпано мириадами звезд, и снег искрился в их лучах, но я не видел ничего, кроме бескрайней белой равнины – сплошь белой, без единого темного силуэта. Не помню, как я вернулся в дом. Дюк неподвижно лежал у порога. Я упал на колени возле него и без конца повторял „Дюк, Дюк!“, но он не слышал меня. Они ушли вместе, хозяин и его собака. Я оттащил спаниеля в угол и полотенцем закрыл ему морду – глаза его сделались бесцветными и тусклыми, как глаза на том страшном лице, когда-то столь мне дорогом».
– О грифельной доске? Нет, не забыл. Накануне вечером я мелом записал на ней время прибытия грузопассажирского – просто по привычке, потому что отмечать время прохождения поездов через такие незначительные полустанки, как Гровер, в общем, не принято. Моя запись была стерта чьей-то мокрой рукой – я отчетливо видел следы от пальцев – и поверх голубым мелом было написано:
Только и всего. Я сидел, уставившись на доску, вслух размышлял и пил виски, пока эти голубые знаки не начали прыгать перед глазами вверх-вниз, как на «движущихся» картинках волшебного фонаря. Я допился до того, что с меня полил пот в три ручья, зубы застучали, а желудок грозился вывернуть все обратно. Потом наконец мне в голову пришла одна идея. Я сорвал с крюка накладную: вагон с шерстью, который отбыл из Гровера в Бостон тем злосчастным вечером, имел номер 26387.
Не знаю, как я провел остаток ночи, знаю только, что наутро, когда над белой пустыней взошло красное гневное солнце, бригадир путейцев застал меня сидящим у печки при свете ярко горящего фонаря с пустой бутылкой из-под бренди и единственной мыслью в голове – что грузовой вагон номер 26387 нужно немедленно задержать и вскрыть: тогда все каким-то образом объяснится.
По моим расчетам, вагон можно было перехватить в Омахе[96]. Я телеграфировал тамошнему диспетчеру по грузоперевозкам и попросил тщательно все осмотреть и срочно доложить, если обнаружится что-то необычное. Вечером я получил телеграмму: в конце вагона под мешком с шерстью найден труп мужчины в вечернем костюме; в кармане смокинга – приглашение на губернаторский бал и веер. Я сразу отстучал в ответ, чтобы тело не трогали до моего прибытия, и отправился в Омаху. Но прежде успел получить сообщение из конторы в Шайенне, что Фреймарк выехал из города куда-то на запад, на поезде компании «Юнион Пасифик». К слову сказать, детективы компании так и не смогли напасть на его след.
Что ж, теперь картина прояснилась. Фреймарк, в недавнем прошлом железнодорожник, спрятал тело в грузовом вагоне, который сам же и опечатал, затем выписал накладную и оставил записку с распоряжением для проводника. Будучи сыном народа без совести и сантиментов и человеком, чьи черные дела едва ли не чернее его поганой родословной, он преспокойно сел на дополнительный поезд, явился на бал и танцевал с мисс Мастерсон, когда кровь убитого еще не обсохла на его руках!
В последний раз мне довелось увидеть Ларри О’Тула в Омахе, в морге. На нем был вечерний костюм и черные шелковые носки, как и во время нашей встречи в Гровере сорок восемь часов назад. В кармане у него лежал веер Хелен Мастерсон. Рот его был широко раскрыт и весь забит ватой.
Его убили выстрелом в рот, пуля застряла между третьим и четвертым позвонками. Сильного кровотечения не было, а то, что было, впитала вата. Ссора случилась около пяти часов пополудни. После раннего ужина Ларри переоделся для выхода (оставалось надеть только туфли) и прилег вздремнуть в полной уверенности, что его вовремя разбудит свисток дополнительного поезда. Фреймарк незаметно вернулся на станцию и застрелил спящего, а потом спрятал труп в вагоне с шерстью, который, если бы не моя телеграмма, еще несколько недель стоял бы нераспечатанный.
Вот и вся история. Мне нечего добавить, кроме одной детали, о которой я не стал упоминать в разговоре с начальником участка. Прощаясь с другом, прежде чем передать его тело коронеру и гробовщикам, я приподнял его правую руку, чтобы снять кольцо, подаренное ему мисс Мастерсон, и увидел на кончиках пальцев следы голубого мела.
Бесси Киффин-Тейлор
Ветер в лесу
Сказать, что я был художником, значило бы присвоить слишком громкое имя, однако мои дни протекали в попытках, иногда удачных, что-нибудь изобразить – но только не людей! Я никогда не брался за портреты, поскольку человеческие лица гораздо чаще раздражали меня, нежели интересовали – девять из десяти несли на себе столь усталое, столь утомленное выражение, словно бы, поглощенные гонкой за барышами или удовольствиями, эти люди потеряли из виду все, что приводит к отдохновению или спокойствию; я не имел желания изображать что-либо подобное, равно как не хотел, чтобы они являлись ко мне позировать в своих лучших нарядах, с натянутой улыбкой, – ведь ничего другого я от них не ожидал.
По счастью, мое благосостояние не зависело от кисти и карандаша, хотя, не скрою, они приносили мне приличный доход; но мне всегда было радостно сознавать, что если у меня не возникнет охоты к художеству, то мне не придется заниматься им через силу, поскольку я буду иметь пропитание независимо от того, заработаю на него или нет.
Мне принадлежала уютная квартира в Лондоне. То была моя надежная гавань, где меня опекала и пестовала престарелая служанка, женщина почтенного возраста, давний друг и помощник моей семьи, теперь, на склоне лет, ставшая моим фактотумом; твердой рукой управляла она моей маленькой вотчиной, а время от времени и мной самим, упорно не желая признавать, что я уже взрослый, и столь же ревностно заботясь о том, чтобы сменить мне носки в сырую погоду, как и в те времена, когда мне было девять или десять лет. Ее звали Мерри – миссис Мерри. Детьми мы все ее обожали; достигнув средних лет, я взирал на нее с почтением и всегда с радостью обращался к ней за советом по многим насущным вопросам.
Миссис Мерри вполне привыкла к моему богемному образу жизни, хотя порой и заводила разговор, что я стал бы гораздо счастливее, если бы обзавелся женой и остепенился. В ответ я лишь смеялся, поскольку моя единственная история любви была глубоко погребена под пыльной грудой всякой позабытой рухляди из прошлого; а при одном слове «остепениться» холодок пробегал у меня по спине – ведь «остепениться» значило бы отринуть все, чем я так дорожил. Ни тебе сорваться с места, когда заблагорассудится, ни вернуться домой в любой день или час, полностью уверенным в благожелательном приеме, равно как и в отсутствии расспросов о том, чем я занимался. Миссис Мерри
Однажды в начале июля меня внезапно потянуло к деревьям, рекам и зелени; я оставил картину, над которой работал, позвал миссис Мерри и попросил как можно быстрее собрать мне в дорогу саквояж. Старушка пристально взглянула на меня и заметила:
– Вы не выглядите больным!
В ответ я усмехнулся.
– Я вполне здоров, но в городе слишком жарко; а еще я чувствую, что какое-то время мне нужно видеть вокруг себя деревья, а не людей.
– Полагаю, сэр, тогда вам потребуются добротные ботинки и брюки, – откликнулась она.
– Именно так, любезная Мерри, а еще – побольше трубок, табаку, книг и трость в придачу. Возможно, я буду делать наброски, а возможно, и нет; так или иначе, ожидайте моего возвращения через месяц, считая с завтрашнего дня, – конечно, если я не пришлю весточку; если же по прошествии этого срока я не дам о себе знать, – со смехом добавил я, – кое-кому придется взяться за поиски.
– Как бы мне хотелось, чтобы вы остепенились, мистер Уилфред, – бросила старушка напоследок, отправляясь выполнять мои распоряжения.
«Остепенились… – подумал я, набивая старую испытанную бриаровую трубку, – вот уж никогда». Но тут мои мысли возвратились к тем радостным дням, когда я и милая черноглазая девушка, чья белокурая головка едва достигала моего плеча, в вечерних сумерках рассуждали, каким должен быть домашний очаг. Если бы она отошла в мир иной, я бы перенес это легче, нежели историю об измене и вероломстве, подошедшую к финалу, когда в тот самый день, на который было назначено наше бракосочетание, моя черноглазая возлюбленная порвала со мной, просто известив меня по телеграфу, что тем же утром, в Лондоне, вышла замуж за моего лучшего приятеля, Кирка Комптона.
Неприятности подобного рода либо толкают человека к пороку – то есть пьянству, азартным играм, всяческим сумасбродствам и разгулу, что якобы должно принести забвение, либо вынуждают уйти в себя и начать более или менее уединенную жизнь, наполняя досуг книгами и хобби, опасаясь заводить друзей – из страха перед новым предательством; вера в добро рушится, и в лучшем случае лишь много лет спустя человек находит себя и осознает, что жизнь не ограничивается так называемой любовью к какой-нибудь девице. Поэтому, не имея тяги к выпивке или картам, я сделался кем-то вроде затворника. У меня было несколько приятелей; я имел репутацию доброго малого, но циника, и постепенно оказался предоставлен самому себе. Шли годы; я с радостью сознавал, что мне вполне хватает моих книг и художественных занятий, а моя пылкая любовь к природе благополучно исцелила рану, и я был вполне доволен жизнью.