Элджернон Блэквуд – Мистические истории. Святилище (страница 56)

Я толкнул станционную дверь, обрушив внутрь верхушку сугроба; Дюк уселся на пол возле холодной, нетопленой печи и громко, безутешно заскулил, растравляя мне душу. Спальня Ларри на верхнем этаже была пуста. Внизу никаких следов беспорядка, вся текущая работа по станции выполнена, и последнее, что успел сделать Ларри, – оформил накладную на вагон с шерстью из ранчо „Оазис“ для бостонской фирмы „Дьюи, Гулд и К^о“. Вагон был отправлен в составе сто пятьдесят третьего поезда восточного направления, который ушел из Гровера накануне в семь вечера, следовательно, в этот час Ларри находился на своем рабочем месте. Я скопировал накладную к себе в тетрадь и отправился в линейный дом навести справки.

Бригадир как раз собирался выйти на осмотр пути. В последний раз он видел О’Тула вчера, в пять тридцать пополудни, когда здесь проходил пассажирский в западном направлении; он полагал, что Лари задержался в Шайенне. Тогда я пошел к хозяйке дома, где столовался Ларри, и узнал от нее, что накануне он хотел съесть свой ужин пораньше, в пять, чтобы успеть закончить работу и переодеться. И в пять ее дочка сбегала позвать его к столу. Я с пристрастием расспросил девочку. Она сказала, что на станции с Ларри был незнакомый человек и, хотя она не слышала, о чем они говорили, и Ларри сидел, задрав ноги на плиту и раскачиваясь на стуле, ей подумалось, что они ссорятся. Незнакомец стоял одетый, в меховом пальто, глаза у него бешено сверкали, ей даже страшно стало. Я спросил, не припомнит ли она еще чего-нибудь, и она припомнила:

– У него очень красные губы.

От этих слов сердце мое захолонуло, как будто в грудь вложили снежный ком, и, когда я снова вышел на улицу, мне показалось, что ледяной ветер продувает меня насквозь. Значит, Фреймарк побывал здесь вчера, устроил сцену, поругался с Ларри и уехал – либо на пассажирском в пять тридцать, либо на дополнительном, – попросив проводника высадить его у ранчо, чтобы в случае чего подтвердить свою версию насчет опоздания на бал.

На часах было пять, но пассажирский, прибывающий в Гровер по расписанию в пять тридцать, шел с двухчасовым отставанием, и мне ничего не оставалось, кроме как сидеть и ждать проводника, который накануне сопровождал семичасовой и должен был видеть Ларри, когда забирал из Гровера вагон с шерстью. Смеркалось, небо сделалось тускло-свинцовым. Снегу намело столько, что крошечный поселок утонул в сугробах, а снег все валил и валил, кругом сплошная белая завеса, на расстоянии вытянутой руки ничего не видно!

Кажется, никогда я не радовался паровозному свистку так, как в тот день, когда многострадальный сто пятьдесят третий, пыхтя и кряхтя, наконец продрался через снега к станции. Я выбежал на платформу и приветствовал его желтый лобовой фонарь, словно доброго друга. Едва проводник сошел с поезда, я схватил его за рукав, но у него от холода зуб на зуб не попадал. В тепле он рассказал, что прошлым вечером не видел О’Тула, но обнаружил у него на столе накладную на вагон с шерстью и записку с просьбой забрать вагон по-тихому, из чего он заключил, что Ларри уехал в Шайенн пораньше, в пять тридцать. Я тут же связался с конторой в Шайенне и сумел отловить почтового служащего, который накануне ехал в почтово-багажном вагоне дополнительного поезда. В ответ на мой запрос он телеграфировал, что самого Ларри не видал, но, поскольку его пес залез на свое обычное место в почтово-багажном, он считал, что Ларри тоже сел в поезд. Еще он видел, как в Гровере в их поезд садился Фреймарк, а возле ранчо поезд сбавил скорость, чтобы он мог сойти: Фреймарк давно спелся кое с кем из наших и постоянно отгружает в город баранину живым весом.

Когда за окном совсем стемнело, я невольно изумился, как мог такой жизнерадостный, общительный малый, как О’Тул, целых полгода торчать в Гровере. Метель к тому времени улеглась, и сквозь подгоняемые ветром облака начали проглядывать ярко и холодно мерцавшие звезды. Я надел свое ольстерское пальто и вышел из дому, чтобы внимательно осмотреть все вокруг: прошелся по пустым грузовым вагонам на запасном пути, обследовал угольные сараи и погреб, заглядывая в каждый угол и постоянно окликая Ларри. Бедняга Дюк всюду плелся за мной по пятам, но, похоже, как и я, пребывал в замешательстве – нервно поводил ушами, принюхивался и бестолково тыкался во все стороны, напоминая проштрафившуюся легавую, которая не может поверить, что упустила дичь.

Я ни с чем вернулся на станцию, взял большой железнодорожный фонарь и пошел наверх – еще раз придирчиво оглядеть спальню Ларри. На стене – его рабочая одежда. Тут и там бритвенные принадлежности, на высоком узком комоде с зеркалом комплект „армейских“, без ручки, щеток для волос в серебряной оправе – рождественский подарок мисс Мастерсон. Верхний ящик комода выдвинут, в углу – пара белых лайковых перчаток. С полочки для курительных трубок свисает белый галстук-лента, небрежно смятый, очевидно не устроивший хозяина, который повязал его на шее и тут же снял. На комод брошено несколько чистых, но стареньких носовых платков: по всей видимости, он их один за другим разворачивал и, увидев прореху, отбрасывал, пока не наткнулся на целый. Через спинку стула перекинуто черное шелковое кашне, а цилиндр надет набекрень на голову гипсовому Парнеллу[95], кумиру Ларри. Его вечерний костюм исчез, значит он все-таки переоделся для бала, хотя пальто осталось лежать на чемодане, а танцевальные туфли стояли на полу рядом с повседневными. Я знал, что узкие лакированные туфли ему немного жали, он сам шутил по этому поводу, когда мы виделись с ним в минувшее воскресенье, но других у него не было, да и где в Гровере он бы достал их! Эта деталь заставила меня призадуматься. По части обуви он был весьма разборчив, и всю его коллекцию я давно изучил. Открыв гардероб, я убедился, что все пары стоят на месте. Если я еще мог бы допустить, что он из-за странного предубеждения отказался надеть пальто, представить себе, что он в этакую стужу отправился в путь босиком, я уж никак не мог. Кроме того, докторский саквояж с аптечкой первой помощи (такие используются на пассажирских поездах), которым Ларри по случаю обзавелся в Шайенне, был раскрыт, и рядом валялась обертка от рулона медицинской ваты. Каждая следующая находка только усиливала мое замешательство. Даже если здесь побывал негодяй Фреймарк, даже если он сотворил с моим другом что-то ужасное, где же он спрятал его – погрузил в проходящий поезд? Без ведома поездной бригады такое дело не провернешь.

– Эх, ты, Дюк, – сказал я несчастному спаниелю, который, жалобно скуля, все что-то вынюхивал возле кровати, – никакой от тебя пользы. Ты ведь должен был видеть, что произошло между твоим хозяином и этим азиатским моллюском. Хоть бы как-нибудь намекнул мне!

От безысходности я решил поспать: утро вечера мудренее. Постель выглядела так, словно на ней кто-то лежал, поэтому, прежде чем улечься самому, надо было ее немного взбить. Я снял подушку, поправил матрас и на тиковом чехле в изголовье увидел красное пятно размером с ладонь. Меня прошиб холодный пот, и я чуть не выронил фонарь, пока донес его до стула у кровати. Однако Дюк опередил меня. Увидев пятно, он запрыгнул на кровать и принялся его обнюхивать, скуля и визжа при этом так, словно его избивали до полусмерти. Я нагнулся и потрогал пятно: засохшая кровь, без сомнения, – и по цвету, и на ощупь. Снова надев жилет и пиджак, я сбежал вниз. Дюк с визгом кинулся следом. Первым моим инстинктивным желанием, когда я выскочил на платформу, было поскорее позвать кого-нибудь, но в поселке не горел ни один огонек, ну а что путейцы в линейном доме давно спят, я даже не сомневался. Потом я вспомнил: здесь, из-за приличной высоты над уровнем моря, у Ларри частенько шла кровь из носа. Однако для моих расходившихся нервов это было слабое утешение – теперь я ни за что не лег бы спать в его постель.

Ларри всегда держал в доме бренди и содовую. Я смешал себе напиток покрепче, подбросил дров в печку, прикрутил фонарь и улегся внизу на рабочем столе – мне было не привыкать, как и всякому, кто работал ночным дежурным по станции. Дюк долго не давал мне уснуть: то и дело вскакивал, хромая, шлепал к двери и начинал скрестись в нее, истерически взвизгивая. Так продолжалось, пока он не вывел меня из себя. Хотя по натуре я отнюдь не слабонервный, в ту ночь ни за какие деньги не согласился бы открыть дверь. Стоило мне приблизиться к ней, как внутри все холодело, я даже задвинул огромный ржавый засов, которым никогда не пользовались, и мне почудилось, будто он издал тяжкий стон (вполне вероятно, то выл и стенал снаружи ветер). Дюку я пригрозил, что вышвырну его вон, и хорошенько оттаскал скандалиста за уши; он разобиделся и улегся молча у порога: морда между лапами, глаза, прикованные к щели под дверью, светятся в темноте как горящие угольки. Безрадостная ситуация, что и говорить, но спиртное сделало свое дело, и в конце концов я уснул.

Часа в три ночи меня разбудил сдавленный, протяжный, жалобный и невероятно человеческий плач Дюка. Пока я, не проснувшись еще окончательно, моргал и щурился, до моих ушей донесся и другой звук – скрип мела по грифельной доске. Я повернул голову и увидел стоявшего спиной ко мне человека, который что-то писал на доске для заметок. Широкие прямые плечи, красивая голова – одного взгляда было достаточно, чтобы признать в нем моего пропавшего друга. Однако что-то в его фигуре не позволило мне окликнуть его, и я лежал затаив дыхание. Дописав, он выронил мел – я отчетливо слышал, как твердый обломок стукнулся об пол. Насколько я мог судить по его движениям, он вытер пальцы, а потом повернулся ко мне лицом, левой рукой прикрывая рот. В мягком свете притушенного фонаря я видел его очень ясно. На нем был вечерний костюм и черные шелковые носки без туфель. Тихо, как тень, он двинулся к двери. В его движениях ощущалась неестественная скованность, словно руки и ноги у него окоченели. Лицо было белое как мел, волосы казались влажными, слипшимися на висках. Глаза – два пятна бесцветного желе, тусклые, точно свинец, – смотрели прямо перед собой. Подойдя к двери, он отнял руку ото рта, чтобы поднять щеколду. И я увидел его лицо: нижняя челюсть отвисла, подбородок упирался в жесткий воротничок, рот был широко разинут и весь забит ватой! Я понял, что вижу лицо мертвеца.