Элджернон Блэквуд – Мистические истории. Святилище (страница 55)
Вечером я пораньше оделся и к девяти пошел на станцию встретить Ларри. Дополнительный состав прибыл, Ларри – нет. Я спросил Коннелли, проводника, не видал ли он где О’Тула, но тот сказал, что не видал: станция в Гровере была открыта, когда он проезжал мимо, но он не получал распоряжений, что там нужно кого-то забрать, и поезд прошел без остановки; должно быть, О’Тул уехал в Шайенн на сто пятьдесят третьем. Я вернулся в контору и спешно вызвал по радиотелеграфу Гровер, но мой вызов остался без ответа. Тогда я основательно уселся за аппарат и в течение пятнадцати минут непрерывно пытался связаться с Гровером. По-прежнему безуспешно. Я хотел пойти разыскать проводника со сто пятьдесят третьего пассажирского, который проходит через Гровер в пять тридцать пополудни, и спросить у него про Ларри, но на часах было девять сорок пять, и я понимал, что мисс Мастерсон уже заждалась, поэтому я схватил извозчика и велел гнать что есть духу. По пути к дому Мастерсонов я пытался придумать что-нибудь правдоподобное. Я сам не знал, как объяснить отсутствие О’Тула, но сейчас важно было найти объяснение для мисс Мастерсон, и такое, которое не встревожило бы ее и не обидело. Сказать ей, что он уже не приедет, я не мог – а вдруг он объявится? И я решил соврать, что дополнительный поезд опаздывает и, когда он придет в Шайенн, неизвестно.
Мисс Мастерсон была необыкновенная красавица, это во-первых, и жизнь ее баловала, это во-вторых. При всей моей любви к Ларри я иногда спрашивал себя, отважится ли девушка, привыкшая к столь обеспеченному и независимому существованию, связать свою жизнь с простым железнодорожным служащим, который стоит на одной из нижних ступеней очень длинной и крутой карьерной лестницы.
Услышав, что кто-то вошел, она начала спускаться вниз. На ней было одно из ее вечерних парижских платьев (такие наряды для шайеннских светских репортеров прямо как манна небесная), в руках охапка роз сорта „Американская красавица“, глаза блестят, на щеках играет румянец. Я сразу обратил внимание на розы, хотя не знал тогда, что это последний привет от моего друга своей возлюбленной. На середине лестницы она остановилась, посмотрела на меня, потом бросила взгляд поверх моей головы на гостиную, и ее глаза вновь вернулись ко мне с немым вопросом. Я неуклюже ознакомил ее с заготовленным объяснением, она сказала: „Спасибо, что зашли за мной“, но не сумела скрыть своего разочарования и едва посмотрелась в зеркало, когда я надел накидку ей на плечи.
Совместная поездка до Капитолия не доставила мне удовольствия. Мисс Мастерсон изо всех сил бодрилась и старалась поддерживать разговор, но я даже ради приличия не мог сосредоточиться на ее словах. Однако как только мы вошли в зал заседаний палаты представителей, в тот вечер отведенный под танцы, стало намного легче: к ней со всех сторон устремились желающие ангажировать ее, к тому же она встретила подружек, приехавших из Хелены и Ларами[92], так что я мог считать свою миссию исполненной.
Не жди от меня красочного рассказа о том, что представляет собой губернаторский бал в Вайоминге. Я не умею говорить о таких вещах, да и бал этот имеет лишь косвенное отношение к моей истории. Танцы следовали один за другим, а Ларри все не было. Мои несколько танцев с мисс Мастерсон обернулись сущей пыткой. Она забрасывала меня вопросами и ловила на несуразностях, а когда я вконец запутался в своем вранье, начала возмущаться. Фреймарк появился с большим опозданием, должно быть уже за полночь, – задержали дела на ранчо, пояснил он, галантно раскланиваясь и лучезарно улыбаясь. Он был необычайно весел и непременно желал пожать мне руку, хотя я всегда избегал прикасаться к его холодным липким рукам. Он постоянно вился вокруг мисс Мастерсон, а она держалась с ним подчеркнуто любезно. При сложившихся обстоятельствах я не мог винить ее, но меня это раздражало, и мне не стыдно признаться, что я в каком-то смысле шпионил за ними. Когда они вышли на балкон, я услышал, как он сказал:
– Видите, я простил вам сегодняшнее утро.
На что она довольно холодно заметила:
– Ну, прощать – это у вас в природе. Однако, чтобы мы были квиты, я тоже, пожалуй, прощу. Так будет удобнее.
И тогда он медленно, с какой-то двусмысленной интонацией (я так и видел, как он выпячивает свои непристойно красные губы) произнес:
– Если я могу научить вас прощать, не научу ли еще и забывать? Мне кажется, я сумел бы. Как бы то ни было, эту ночь вы запомните!
Они вернулись в зал, и я увидел, как он опустил в карман одну из красных роз Ларри.
Первый удар, возвестивший трагедию, пробил на часах судьбы ближе к концу бала. А какое веселье царило кругом! В колышущемся море музыки, смеха, цветов я почти забыл о своем беспокойстве. Оркестр играл вальс, протяжная сладкая музыка ласкала слух, как нежный напев флейты. Фреймарк танцевал с Хелен. Но я в тот раз не танцевал и внезапно заметил какой-то переполох среди официантов, которые наблюдали за вальсирующими, сгрудившись возле дверей. В эти-то двери и ворвался черный спаниель Ларри по кличке Дюк – морда вся в пене, из раненого бока течет кровь… Проскочив мимо официантов, пес выбежал на середину зала и попытался схватить Фреймарка за ноги – с таким отчаянным, жалобным воем, что даже шум праздника не мог заглушить громкий голос беды. Фреймарк обернулся, лицо его позеленело от злобы, он издал какой-то гневный возглас и со всей силы пнул раненое животное, отправив его скользить по навощенному полу. В этой сцене было что-то дьявольски жестокое, бесчеловечное, как будто в ту минуту темная дикарская кровь хлынула наружу сквозь маску европейской цивилизованности, как будто вонючая черная грязь забила фонтаном из безымянного очага смертельной заразы, поражавшей города не знающих Бога варваров. Музыка смолкла, люди в недоумении стали сбиваться в кучки, и тут я поймал обращенный ко мне с немым призывом взгляд Хелен. Я поспешил к ней и, когда оказался рядом, Фреймарк исчез.
– Возьмите извозчика и заберите отсюда Дюка, – сказала она; голос ее дрожал, словно ее бил озноб.
В экипаже она разложила на коленях плед, и я передал ей собаку. Она прижала Дюка к себе и стала поглаживать, успокаивая беднягу.
– Где же Ларри, что все это значит? – спросила она. – И перестаньте водить меня за нос. Один из моих партнеров по танцам приехал на том самом дополнительном поезде.
Я рассказал ей все, что знал, – то немногое, что знал.
– Может быть, он заболел, как думаете?
– Не знаю, что и думать, я в полной растерянности, – ответил я: после появления пса я уже не на шутку встревожился.
Она надолго замолчала, но, когда через равные промежутки времени в экипаж стал проникать свет от электрических уличных фонарей, я увидел, что она сидит, откинувшись на спинку сиденья, с закрытыми глазами, а в шею ей уткнулся песий нос. Наконец она произнесла умоляюще:
– Так-таки совсем ничего не думаете?
Я понимал, что ей страшно, поэтому попытался прогнать ее дурные мысли легковесными предположениями: возможно, ничего серьезного, какая-нибудь глупая неувязка, и мы еще вместе посмеемся над этим. Я позвоню ей сразу, как что-то услышу от Ларри, и, скорее всего, повеселю ее забавной историей.
Когда мы подъехали к дому сенатора, шел сильный снег, и, выйдя из экипажа, Хелен заботливо переложила Дюка мне на руки и сама повисла на моей руке. Вид у нее был измученный и расстроенный.
– Не надо понапрасну тревожиться, – сказал я. – Вы же знаете, железнодорожники – народ ненадежный. Обещаю, следующий губернаторский бал пройдет намного лучше: будем танцевать все трое!
– Следующий губернаторский бал… – повторила она, поднимаясь со мной на крыльцо и глядя, как на ее раскрытую ладонь падают снежинки. – Это так не скоро!
На следующее утро я поздно пришел в контору, и, еще прежде чем попробовал связаться с Гровером, раздался вызов от диспетчера в Холиоке[94], который спросил, не застрял ли Ларри в Шайенне, потому что Гровер не отвечает, а ему надо передать Ларри распоряжения относительно сто пятьдесят первого пассажирского, следующего на восток. Когда я доложил, как обстоят дела, он сказал, что в таком случае лучше мне самому отправиться в Гровер на сто пятьдесят первом, не то потом из-за метели все поезда станут и у нас будут неприятности.
Я отвез Дюка к хирургу-ветеринару, который быстро разобрался с его раной, потом погрузил пса в почтово-багажный вагон и занял свое место в сто пятьдесят первом – с ужасно неприятным, тоскливым ощущением холода где-то в подреберье.
Снег валил всю ночь, потом налетел ветер, завьюжило, и наш пассажирский продвигался вперед еле-еле.
Наконец мы доползли до Гровера, и мне подумалось, что места глуше и пустыннее я в жизни своей не видывал, и, когда поезд тронулся дальше, оставив меня в этой глухомани, возникло такое чувство, будто я навеки прощаюсь с миром. Ты же знаешь, что представляет собой Гровер: красная коробка станции, „линейный дом“ для путейцев, забаррикадированный угольными сараями, да горстка хибар… Край света – кругом, куда ни глянь, одна пустыня до горизонта. Тогда все постройки были покрыты снегом, который облепил их, точно сырая известка, а запасный путь полностью утонул в сугробе, завалившем станционную дверь. Голая равнина простиралась словно бескрайний белый волнующийся океан: злая вьюга с диким воем взметала, кружила, швыряла во все стороны снежные облака – разгулялась на просторе, не встречая преград от самых Скалистых гор до берегов Миссури.