Элджернон Блэквуд – Мистические истории. Святилище (страница 54)

«Ну ладно. Расскажу тебе, как было дело, вопрос только в том, поверишь ли ты, а если да, сумеешь ли удержаться и не доложить об этом в Общество психических исследований[87]. До сих пор мой рассказ слышал один-единственный человек, наш начальник участка – солидный джентльмен, в годах… Так он под конец спросил меня, не пью ли я, часом, и посоветовал мне держать рот на замке, заметив, что буйное воображение – большая помеха в работе железнодорожного служащего. История и вправду жуткая, а мы ведь не любим напоминаний о том, что известные нам философские системы не могут всего объяснить ни про земную, ни про загробную жизнь. Но я, пожалуй, не против поведать эту историю человеку, который взглянул бы на нее беспристрастно и помог мне раз и навсегда списать ее в разряд обычных происшествий, где ей и полагается быть. Мне самому стало бы спокойнее, да и просто интересно узнать мнение человека с научным складом ума. Но лучше я начну с самого начала, с танцев, которые послужили прологом трагедии, точь-в-точь как в какой-нибудь пьесе. Я и раньше замечал, что Судьба не лишена художественного чутья и часто прибегает к испытанному приему контраста, чтобы сделать спектакль интереснее для нас.

Было утро тридцать первого декабря, вечером должен был состояться бал в честь вступления в должность нового губернатора, и я пораньше пришел на службу, зная, что впереди у меня трудный день, а я ведь тоже собирался на бал и хотел к шести свернуть работу. Не успел я отпереть дверь, как услышал, что по радиотелеграфу кто-то вызывает Шайенн, и кинулся к аппарату. Оказалось, это Лоренс О’Тул из Гровера: он сообщил, что приедет дополнительным поездом, прибывающим в Шайенн в девять вечера, и попросил меня зайти к мисс Мастерсон и передать ей приглашение пойти с ним на бал. Еще накануне он не был уверен, что сумеет вырваться: последний поезд на Шайенн, согласно расписанию, отходит из Гровера в 5:45 пополудни, но в 7:30 через Гровер проходит состав в противоположном, восточном, направлении, и диспетчер отказывался отпустить его раньше этого часа: вдруг поступят какие-то срочные распоряжения насчет этого семичасового, поди знай наперед. Поэтому Ларри не мог заранее сговориться с мисс Мастерсон – боялся ее подвести, пока не получил сообщение о дополнительном поезде.

Я позвонил мисс Мастерсон по телефону и передал приглашение Ларри. Она сказала, что уже обещала пойти на танцы с мистером Фреймарком, но – прибавила она со смехом – Ларри у нее вне конкуренции, остальные не в счет.

Около двенадцати ко мне на службу заявился Фреймарк, подозреваю, неспроста: должно быть, выведал что-то у мисс Мастерсон. Пока он топтался в кассе, Ларри опять вышел со мной на связь – сказать, что цветы для Хелен доставят из Денвера на пятичасовом пассажирском компании „Юнион Пасифик“, и попросил меня проследить, чтобы их незамедлительно отвезли к ней домой; кроме того, вечером мне надлежало пойти к ней, на случай если дополнительный поезд будет опаздывать. Фреймарк, ясное дело, навострил уши и, когда аппарат замолчал, сказал с какой-то ленивой гадкой улыбочкой:

– Спасибо. Я узнал все, что хотел. – И сразу вышел.

Лоренс О’Тул был моим предшественником на месте кассира в Шайенне. И наверное, теперь, когда он лежит в земле, мне следует кое-что объяснить про него, хотя, пока он не покинул мир живых, он сам, всем своим существом объяснял себя лучше, чем любой другой, кого я встречал где бы то ни было, на Востоке или на Западе. А я немало мотался по стране, с тех пор как бросил Принстон, и обнаружил, что на свете много хороших людей, но очень немногие могут сравниться с Ларри. На нашем участке пути он был всеобщий любимец, и в моих словах нет ни малейшей натяжки. Удивительная способность располагать к себе – прямо божий дар! Работу на железной дороге он начал с подручных станционного смотрителя в Стерлинге, еще мальчишкой, только-только эмигрировав из Ирландии, без доллара в кармане, без друзей и родных – выручали его лишь смекалка да внешность. Лицо у него было как вексель на предъявителя, с которым можно смело идти в любой банк – отказа не будет.

Фреймарк в то время работал кассиром в Шайенне, но в компании заподозрили, что он нечист на руку, и, когда Ларри по долгу службы выпало его разоблачить, он сделал это без колебаний. В результате Фреймарка уволили, а кассиром на его место взяли Ларри. Естественно, с тех пор они друг друга не жаловали, а тут еще Хелен Мастерсон, как нарочно, влюбилась в Ларри, тогда как Фреймарк имел на нее виды и верил в свой успех. Я сомневаюсь, чтобы мисс Мастерсон могла увлечься этим мерзавцем, но он определенно был не такой, как все, и она тоже была не как все, вот и считала его по-своему интересным типом.

Отец ее, Джон Дж. Мастерсон, не раз избирался сенатором от штата Вайоминг, так что в юности Хелен жила в Вашингтоне и училась в Уэлсли[88]. Шайенн навевал на нее скуку. Усвоив вашингтонские замашки, она готова была простить все, кроме глупости, а Фреймарк был далеко не глуп. Он выдавал себя за эльзасского еврея[89], живал в Париже, объездил чуть не весь свет и свободно говорил на основных европейских языках. Изжелта-бледный, невзрачный, щуплый, хоть и жилистый, он выглядел так, будто его нарочно высушивали в пекле тропиков, пока не остались только кожа да кости. Двигался он легко и ловко, точно кошка, с какой-то особенной, вороватой грацией. Глаза у него были маленькие, черные, как две блестящие бусины; волосы густые, жесткие, совершенно прямые, иссиня-черные, с каким-то даже фиолетовым отливом – он всегда разделял их пробором строго посередине и гладко зачесывал за уши. На его желтоватом лице выделялись чересчур – непристойно – красные губы, смыкавшиеся над белыми ровными зубами. Руки, за которыми он тщательно ухаживал, были желтые, морщинистые – руки старика, с бледными, словно увядшими и усохшими, кончиками пальцев, хотя навряд ли ему было много за тридцать. В общем, если коротко, странный тип, странный и неприятный. Рядом с ним ты поневоле чувствовал, что в его прошлом, или настоящем, или в самой его судьбе таится нечто, обособляющее его от всех прочих. Одевался он с отменным вкусом, правила вежливости соблюдал неукоснительно, фамильярности ни с кем себе не позволял. Потеряв работу в железнодорожной компании, он занялся торговлей скотом и вошел в долю с владельцем овечьего ранчо в десяти милях от города, но почти все время проводил в Шайенне, за карточными столами. Он был заядлый игрок, один из тех редких людей, кто умеет превратить свою неутолимую страсть в прибыльное дело.

Примерно за неделю до танцев родственник Ларри по имени Гарри Бернс, работавший репортером лондонской „Таймс“, остановился в Шайенне проездом в Сан-Франциско, и Ларри приехал повидаться с ним. Мы повели Бернса в клуб, и я заметил, что он как-то странно воспринял появление там Фреймарка. Потом Бернс уехал в Гровер, чтобы провести еще день с Ларри, а в субботу Ларри телеграфировал мне – мол, приезжай в воскресенье, есть что рассказать.

Я и поехал. Суть его сообщения заключалась в том, что Фреймарк – действуя под другим именем – был замешан в одном отвратительном лондонском скандале, а Бернс как раз освещал подобные истории и раскрыл всю подноготную Фреймарка. Тот действительно вырос в Париже, но в его жилах не было ни капли еврейской крови и предки его принадлежали к народу еще более древнему, чем израильский. Отец Фреймарка, французский военный, в годы службы на Востоке купил себе рабыню-китаянку, со временем привязался к ней и сделал ее своей женой, а когда она умерла, вместе с сыном вернулся в Европу. Поступив на гражданскую службу, он занимал ряд незначительных чиновничьих должностей в столице, где его сын и получил образование. Честолюбивый мальчик стыдился своей азиатской крови и после того, как его не приняли в какой-то клуб, уехал из Франции в Лондон и начал промышлять разными сомнительными делишками, а заодно прибавил к своему имени еврейское „родовое“ имя, призванное объяснить его восточные черты и цвет кожи. Теперь мне все стало понятно. Понятно, почему руки у Фреймарка как у столетнего старца. В его жилы проникла вялая, как у амфибии, кровь народа, который успел состариться, еще когда Иаков пас стада Лавана на холмах арамейских[90], народа, который был завернут в саван прежде, чем Европа – в детские пеленки.

Конечно, перед нами сразу встал вопрос, как правильно распорядиться полученными от Бернса сведениями. Шайеннские клубы довольно демократичны, но я почти уверен, что в цивилизованном мире вы не найдете места – за исключением, может быть, лондонского Уайтчепела[91], – где китайцу с замаранной репутацией не указали бы на дверь. Так или иначе, одно было ясно: нужно немедленно известить мисс Мастерсон.

– Хотя нет, – вдруг передумал Ларри, – наверное, лучше я сам ей скажу. Это надо преподнести легко и непринужденно, чтобы ее самолюбие не слишком пострадало. А не так, что я, дескать, за себя не ручаюсь и, попадись он мне на глаза, прямо в лицо назову его подонком.

Но вернусь к тридцать первому декабря и подготовке к танцам. Помню, я все гадал, не планирует ли Ларри задержаться в Шайенне, чтобы поговорить с мисс Мастерсон на следующий день, – не станет же он портить девушке праздник неприятным известием!