Элджернон Блэквуд – Мистические истории. Святилище (страница 53)
– Я вижу, – неторопливо отозвался Даттон. – Что ж, тогда все в порядке, – успокоил он слугу, – я ничего не скажу внизу. Тебе нечего опасаться.
Паренек с благодарностью посмотрел на него и молниеносно исчез, оставив гостя суеверно взирать на уродливые костяные булавки. Даттон торопливо закончил одеваться и отправился вниз. Он вышел на цыпочках, двигаясь с крайней осторожностью, чтобы невзначай не раздавить нечто крошечное и очень хрупкое, чуть ли не увечное, наподобие бабочки со сломанным крылом. И при этом отчетливо ощущал, как кто-то наблюдает из укромного уголка огромной комнаты за его уходом.
Пытка обедом оказалась сравнительно терпимой – как и последовавший за ним утомительный вечер. Даттон улучил момент, чтобы ускользнуть пораньше и водвориться у себя комнате. Маникюрные ножницы снова были на месте. Он читал до полуночи. Ничто не нарушало его уединения. Пока длился прием гостей, хозяйка дома успела поделиться с Даттоном историей отведенных ему покоев и учтиво поинтересовалась, хорошо ли он устроился.
– Некоторые ощущают себя потерянными в этой комнате, – призналась она. – Надеюсь, вы нашли там все, что вам нужно.
Услышав слова «потерянные» и «нашли», Даттон испытал сильное искушение рассказать ей про ирландского паренька, чей гоблин последовал за хозяином за море и «заимствует яркие красивые вещицы для своей коллекции». Однако он сдержал слово и ничего не сказал. Во-первых, хозяйка только подивилась бы услышанному, а во-вторых, он изрядно устал и не имел желания затевать беседу. Даттон мысленно усмехнулся. Неказистые костяные булавки, вороватый гоблин и просторная спальня, где некогда почивали члены королевской семьи, – вот и все, что это громадный особняк мог предоставить ему для отдыха и развлечения. На следующий день, в перерывах между теннисом и ланчами, «заимствование» продолжилось: вещицы, в которых он остро нуждался, исчезали в самый неподходящий момент, а позже как ни в чем не бывало появлялись снова. Верным средством их возвращения (неизменно на то же место, где Даттон видел их в последний раз) было игнорирование факта пропажи. Тогда потерянный предмет неожиданно сам собой попадался на глаза, проказливо поставленный стоймя и готовый вот-вот упасть на ковер, – и всегда имел при этом притворно невинный, а на деле насмешливо-ехидный вид, яснее ясного говоривший, что это – проделки гоблина. Булавка для воротничка была его любимицей; затем шли ножницы и серебряная точилка для карандашей.
В воскресенье вечером поезда и автомобили как будто сговорились удержать Даттона в особняке, однако он принял меры к тому, чтобы уехать в понедельник прежде других гостей, и отправился в спальню пораньше. Он хотел понаблюдать. Его охватило веселое чувство, что между ним и маленьким заемщиком установилось что-то вроде дружеских отношений. Возможно, ему даже удастся увидеть, как та или иная вещь исчезает, – так сказать, застать ее врасплох! Разложив блестящие безделушки в ряд на стеклянной крышке туалетного столика возле кровати, Даттон принялся читать, а меж тем исподтишка следил за этой щедрой и соблазнительной приманкой. Однако ничего не происходило.
«Это так не сработает, – внезапно дошло до него. – Вот я недотепа!»
И он погасил свет. Его одолевала дремота… На следующий день он, конечно же, сказал себе, что все, случившееся потом, было сном, и только.
Ночь выдалась очень тихая, сквозь оконный переплет в комнату робко заглядывала летняя луна. Снаружи слегка шелестела на ветру листва. С полей доносился крик козодоя, а за ними, в роще, ему отзывалась из своего потаенного гнезда пушистая сова. Интерьер был окутан темнотой, но косой лунный луч опустился на туалетный столик и прельстительно сиял на серебряных вещицах. «Похоже на удочку с приманкой, поставленную на ночь», – такова была последняя внятная мысль Даттона, которую он запомнил; смех, которым она сопровождалась, вдруг резко оборвался, и каждый его нерв напрягся в тревожном ожидании.
Из огромного открытого камина, разинувшего свой зев в темном конце комнаты, донесся тихий звук, тонкий, как перышко. Слабое, неуверенное, едва ощутимое волнение всколыхнуло воздух. Причудливый нежный трепет возмутил спокойствие ночи, и в полусонном мозгу человека, который лежал на большой кровати с балдахином, это породило картину, представшую словно бы вдалеке и выдержанную в черных и серебристых тонах: крошечный странствующий рыцарь пересекает границы сказочной страны, лелея озорной умысел в маленьком, неистово бьющемся сердце. Прыгая по широкому, толстому ковру, он пробирался к кровати, к туалетному столику, намереваясь заняться лихим грабежом. Даттон лежал неподвижно, как камень, наблюдая и вслушиваясь. Пульсация крови в ушах немного приглушала звук, но не затмевала его вовсе. Пожалуй, он был легче, чем взмах мышиного хвостика или подергивание кошачьих усов, – более настороженный, более продуманный, более неприметный и едва ли не вдвое более искусный. И все же тяжело дышавший человек в постели хорошо его расслышал. Звук становился все ближе и ближе – такой изящный и эфемерный звук смелого набега миниатюрного авантюриста из другого мира. Он стремительно пронесся мимо кровати, с чуть уловимым порханием – очаровательным, почти музыкальным – взвился в воздух перед самым носом у Даттона и вступил в озерцо лунного света на туалетном столике. Затем что-то заслонило его; видение стало нечетким, и наблюдатель упустил нужный момент: смешение лунного сияния с отражениями в зеркале, в стеклянной столешнице и в блестящих безделушках сделало картинку расплывчатой. Даттону понадобилась секунда-другая, чтобы вновь сфокусировать зрение. Раздалось негромкое дребезжание и такой же негромкий щелчок. Гость увидел, что точилка для карандашей балансирует на самом краю столика: как раз в этот момент она исчезала.
Не соверши Даттон глупый промах, он мог бы увидеть больше. Похоже, он просто не смог сдержаться. Он соскочил с кровати, и в тот же миг серебряная вещица упала на ковер. Разумеется – ведь от его слоновьего прыжка сотрясся весь столик. Но так или иначе, ему не хватило проворства. Он увидел, как отражение тонкой крошечной ручки скрывается в зеркальных глубинах стеклянной столешницы, с быстротой молнии уходя все глубже и глубже. Он думает, что видел именно это, хотя и признает, что свет был странно обманчивым в момент его стремительного и неуклюжего рывка.
В любом случае одно обстоятельство было неоспоримым: точилка для карандашей бесследно исчезла. Даттон зажег свет и потратил добрую четверть часа на поиски, после чего в отчаянии сдался и вернулся в постель. Утром он возобновил их. Но, заспавшись дольше, чем следовало, он уже не располагал временем, чтобы обшарить комнату вдоль и поперек: когда утомительные потуги гостя были в самом разгаре, явился паренек-ирландец, чтобы доставить его чемодан к поезду.
– Что-то потерряли, сэрр? – с серьезным видом спросил он.
– Нет, все в порядке, – ответил Даттон, ползая на коленях. – Можете забрать чемодан – и пальто.
В тот же день, вернувшись в город, он купил другую точилку и повесил ее на цепочку.
Уилла Кэсер
Происшествие на станции Гровер
Историю эту я услышал, сидя на задней тормозной площадке грузового поезда, пока он тащился от станции Гровер до Шайенна[85] по бурой, выжженной солнцем пустыне. А поведал мне ее мой однокашник по Принстону, Тихоня Роджерс, который теперь работал кассиром в Шайенне, в конторе железнодорожной компании. Вообще-то, он родом из Олбани[86], но, когда его отец потерял свой бизнес, дядя нашел Тихоне место на одной из западных железных дорог. С Принстоном ему пришлось распрощаться, и он напрочь исчез из нашего мирка. Вновь я увидел его только благодаря тому, что университет командировал меня на Запад с геологической экспедицией, которая отправилась на поиски окаменелостей в окрестностях Стерлинга, штат Колорадо. Роджерс приехал в Стерлинг провести со мной воскресенье, а я вызвался проводить его назад до Шайенна.
Когда после короткой остановки на станции Гровер поезд вновь тронулся, мы сидели и мирно курили, глядя, как появившийся на небе бледно-желтый диск луны заливает голые серые равнины нежным лимонным светом. Мелькали телеграфные столбы, расчерчивая небо точно нотную тетрадь, и звезды между линейками проводов казались нотами безумной симфонии. Тихая ночь, безлюдье пустынных равнин – все настраивало на таинственный лад. Так вот, мы только что отъехали от станции Гровер, а гроверского станционного смотрителя убили минувшей зимой, и с тех пор на линии только и разговоров было что об этом убийстве – каждый строил догадки и высказывал предположения. Роджерс был лучшим другом убитого смотрителя, и считалось, что он знает об этом происшествии больше, чем кто-либо, но если он и знал, то помалкивал, мы ведь недаром прозвали его Тихоней – из него вечно слова не вытянешь. И даже многоопытный репортер нью-йоркской газеты, проехав полконтинента с единственной целью – выудить у Роджерса какие-то подробности, в конце концов понял, что зря тратит время. Но мы-то с Роджерсом не чужие друг другу – вместе сидели на студенческой скамье; а с тех пор, как я начал копаться в известковых породах вблизи Стерлинга, у нас как-то само собой вошло в привычку разговаривать по душам: всегда приятно встретить знакомое лицо в чужом краю. Поэтому когда красный гроверский станционный домишко растаял вдали, я взял да и спросил напрямик, что известно ему об убийстве Лоренса О’Тула. Прежде чем ответить, Роджерс глубоко затянулся из своей вересковой трубки с черным мундштуком.