Элджернон Блэквуд – Мистические истории. Святилище (страница 40)

Фунгус, получивший эту кличку, поскольку был сыном Хьюмор и Густава Адольфа, поднялся со своего коврика у камина и с хриплым лаем боднул мою ногу – так он кусает тех, кого любит. Затем этот дружелюбнейший из бульдогов, питавший слабость к роду человеческому, лег на мою ногу и тяжело вздохнул. Но Мэдж явно хотела поговорить, и я отодвинул шахматную доску.

– Расскажи подробнее, что за ужас ты испытала, – сказал я.

– Ну, просто ужас, когда на душе становится тошно…

Я поймал себя на том, что пытаюсь восстановить какое-то смутное воспоминание, несомненно связанное с миссис Акрз, которое и вызвали эти слова. Но в следующий миг эта мысль оборвалась, потому что мне вспомнилась старая мрачная легенда о Гейт-хаусе, которая, как мне показалось, объясняла ужас, пережитый Мэдж. Во времена религиозных преследований при королеве Елизавете в нем, тогда недавно построенном, жили два брата; старший, владелец домика, по воскресеньям служил там мессу. После предательства младшего брата он был арестован и замучен пытками до смерти. Младший же, мучимый раскаянием, повесился в гостиной, обитой деревянными панелями. Разумеется, ходили слухи, что в доме обитает призрак висельника, болтающийся на стропилах, и последние арендаторы дома (который до них простоял пустым больше трех лет) уехали, не прожив и месяца. Поговаривали, что по причине необъяснимых и ужасных явлений. Вполне вероятно, Мэдж, которая с детства была необычайно восприимчива к оккультным феноменам, могла интуитивно уловить какое-то безмолвное послание?

– Но ты же знаешь историю дома, – сказал я. – А не может быть, что это как-то связано с твоими ощущениями? К примеру, где именно вы сидели? В том самой гостиной, обитой панелями?

Она просияла.

– Какой ты умный! Об этом я и не подумала. Может, это и есть объяснение. Надеюсь, что так. Ты правда умница, и я дам тебе спокойно заняться шахматами.

Полчаса спустя я отправился на почту, расположенную в сотне ярдов от нас по Хай-стрит, чтобы отправить одно письмо. Сгущалась темнота, но на западе все еще пылал закат, и в его отсветах я мог различить знакомые силуэты и черты прохожих. Только я подошел к почте, с другой стороны появилась высокая, хорошо сложенная женщина, которую я совершенно точно никогда прежде не видел. Она направлялась туда же, куда и я, и я на миг задержался у порога, чтобы пропустить ее вперед. Одновременно я как будто догадался, что Мэдж имела в виду, когда говорила, что «на душе тошно». Это отличалось от настоящего понимания примерно так же, как звучащая в голове мелодия отличается от сыгранной в реальности, и я приписал внезапный момент озарения тому, что, вероятно, все еще бессознательно прокручивал слова Мэдж, и даже не подумал связать это с происходящим прямо сейчас. И тут я сообразил, кем могла быть эта женщина…

Она закончила свои дела чуть раньше меня и, когда я вышел на улицу, была уже в дюжине ярдов от меня и направлялась в сторону моего дома и Гейт-хауса. Дойдя до собственной двери, я намеренно задержался и увидел, как она поднимается по ступеням к Гейт-хаусу. Я входил в дом, когда воспоминание, которое все ускользало от меня, вновь мелькнуло, и я сосредоточился на нем, боясь упустить. Ее муж в странной записке, оставленной им на туалетном столике перед самоубийством, написал: «На душе тошно». Странно, но еще более странно, что Мэдж использовала те же самые слова.

Чарльз Элингтон, брат моей жены, приехавший на следующий день, – самый счастливый человек, которого я когда-либо видел. Материальный мир, этот неиссякаемый источник неудовлетворенного тщеславия, физических желаний и постоянного разочарования, ему практически неизвестен. Зависть, злоба и отсутствие милосердия в равной мере чужды ему, потому что он не желает ничего чужого и не обладает чувством собственности, что странно – ведь он очень, очень богат. Он ничего не боится, ни на что не надеется, не имеет привязанностей и антипатий, ибо все физические и нервные функции всего лишь служат его огромному любопытству. Он в жизни никого не осудил, он лишь хочет исследовать и узнавать. Лишь знание единое занимает его, и коль скоро химики и медики исследуют мир настоек и микробов значительно продуктивнее, чем мог бы он сам, его мало волнует то, что можно взвесить или размножить, – он с величайшим энтузиазмом посвятил всего себя миру, лежащему в границах человеческого сознания. Все, что до сих пор не до конца определено, буквально взывает к нему: он теряет интерес к теме, едва она становится понятной и обретает какие-то практические применения. К примеру, его весьма занимала беспроводная связь, до тех пор пока синьор Маркони не доказал, что она подвластна науке, и тогда Чарльз решил, что это скучно и не стоит внимания. Последний раз я видел его за два месяца до описываемых событий, и он пребывал в величайшем волнении: утром он выступал на собрании англо-израилитов, доказывая, что Скунский камень, который сейчас находится под коронационным креслом в Вестминстерском аббатстве, несомненно, является той самой подушкой, на которой покоилась голова Иакова, когда он увидел сон в Вефиле; днем Чарльз обратился к Обществу психических исследований[78] по поводу посланий, получаемых от умерших путем автоматического письма, а вечером, дабы развеяться, слушал лекцию о реинкарнации. Ни одно этих явлений доказать пока невозможно, потому они его и заинтересовали. В перерывах между оккультными и фантастическими науками он, несмотря на свои пятьдесят лет и морщины, ведет себя как восемнадцатилетний парнишка на каникулах – энергия бьет через край.

На следующий день, вернувшись домой после гольфа, я уже застал там Чарльза. Его настроение было не то серьезным, не то торжественным: явно он только что читал Мэдж журнальную статью о реинкарнации. А вот ко мне отнесся весьма сурово.

– Гольф! – сказал он с самым оскорбленным видом. – Что там такого в этом гольфе? Ну подбрасываешь ты мячик в воздух…

Меня еще немного мучили дневные события.

– Вот этого я как раз и не делаю. Мячик катится по земле!

– Да какая разница, как ты по нему бьешь, это все подчиняется известным законам. Но догадка, предположение – вот что в жизни заставляет испытывать восторг и волнение. Шарлатан, предлагающий новый способ лечения рака, адепт автоматического письма, получающий послания от умерших, сторонник реинкарнации, убежденный, что прежде был Наполеоном или рабом-христианином, – эти люди способствуют прогрессу. Прежде чем что-то станет точно известно, приходится высказывать догадки. Даже Дарвин понимал это, утверждая, что исследовать без гипотезы невозможно!

– И какая же гипотеза владеет тобой сейчас?

– Ну, что мы все уже жили когда-то и что мы снова будем жить здесь, на этой же древней земле. Любая иная концепция будущей жизни невозможна. Неужели все люди, когда-либо родившиеся и умершие с тех пор, как мир вышел из хаоса, станут обитателями некоего мира будущего? Чушь какая-то, милая моя Мэдж! А теперь я знаю, о чем ты хочешь меня спросить. Если мы все уже жили когда-то, тогда почему этого не помним? Но это же так просто! Если бы ты помнила, что была Клеопатрой, то и вела бы себя как Клеопатра – и что бы сказали в Тарлтоне? Опять же, Иуда Искариот – представь себе, что ты была им! Ты бы не смогла такое пережить! Ты бы совершила самоубийство или толкала на самоубийство всех, кто тебе близок, – настолько велик был бы их ужас перед тобой. Или представь себе мальчика из бакалейной лавки, который знает, что прежде был Юлием Цезарем… Разумеется, пол не имеет значения: души, насколько я понимаю, бесполы – просто искры жизни, которые получают физическую оболочку, мужскую или женскую. Ты могла быть царем Давидом, Мэдж, а бедный Тони – одной из его жен.

– Вот уж радость-то, – сказал я.

Чарльз громко расхохотался.

– Да не то слово. Но я больше не желаю вразумлять вас, скептиков. Признаюсь, до смерти устал. Хочу, чтобы к обеду пришла очаровательная дама, с которой я мог бы поговорить по душам. Хочу постараться и выиграть в бридж два шиллинга шесть пенсов. Хочу наутро основательно позавтракать и потом почитать «Таймс», отправиться с Тони в клуб и поболтать про урожай, гольф, ситуацию в Ирландии и мирные переговоры и про все прочее, не стоящее и соломинки!

– Вот сегодня и начнешь, дорогой, – сказала Мэдж. – К ужину придет очаровательная дама, а потом сыграем в бридж.

Мэдж и я были готовы, когда явилась миссис Акрз, а вот Чарльз еще не спустился. Фунгус, питавший к нему явную и совершенно необъяснимую слабость (сам Чарльз собак не жаловал), помогал ему одеваться, и Мэдж, миссис Акрз и я ждали, когда он наконец выйдет. Несомненно, накануне у почты я встретил именно миссис Акрз, но в предзакатных сумерках не смог разглядеть, как же она удивительно хороша. В ее профиле было что-то еврейское: высокий лоб, очень полные губы, нос с горбинкой и выдающийся подбородок скорее намекали на восточное происхождение, чем выдавали его. А когда она заговорила, оказалось, что у нее глубокий бархатный голос, с едва заметной хрипотцой, нехарактерной для северных народов. Что-то южное, что-то восточное…

– Должна кое-что спросить, – сказала она, когда после обычных приветствий мы подошли к камину, дожидаясь Чарльза. – У вас есть собака?