Элджернон Блэквуд – Мистические истории. Святилище (страница 39)
Она протянула мне руку, к которой я прикоснулся губами.
– Завоюйте меня, – сказала она, и на этот раз ее тело и душа находились в полном согласии.
Через некоторое время она заговорила вновь:
– Давайте поговорим о соколиной охоте.
– Начинайте, – ответил я. – Итак, мы поймали сокола.
Жанна д’Ис обеими руками взяла меня за руку и принялась рассказывать, как молодого сокола терпеливо учат садиться на перчатку, как мало-помалу его заставляют привыкнуть к путам с колокольчиками и к chaperon à cornette[76].
– У них должен быть хороший аппетит, – сказала она. – Затем я понемногу сокращаю количество пищи, которая на языке сокольников называется pât. После того как hagard проведет много ночей au bloc, как птицы, которых вы видите здесь, я добиваюсь, чтобы он спокойно сидел на перчатке, и тогда птица готова к тому, чтобы ее приучали приходить за едой. Я креплю pât к концу ремешка или к leurre и приучаю птицу подлетать ко мне, как только я начинаю вращать ремешок над головой. На первых порах я роняю pât, когда сокол подлетает, и он съедает пищу на земле. Вскоре он уже умеет в движении хватать leurre, который я вращаю над головой или волоку по земле. После этого не составит труда обучить сокола нападать на добычу, всегда помня, что необходимо faire courtoisie à l’oiseau, то есть позволять птице пробовать добычу на вкус.
Ее речь прервал пронзительный крик, который издал один из соколов, и она подошла поправить longe, перекрутившуюся вокруг присада, но сокол по-прежнему бил крыльями и кричал.
– В чем дело? – спросила она. – Филипп, вы видите?
Я огляделся и сначала не увидел ничего, что могло бы послужить причиной волнения, которое теперь стало еще сильнее, поскольку уже все птицы хлопали крыльями и кричали. И тут мой взгляд упал на плоский камень возле ручья, с которого только что поднялась девушка. По камню медленно ползла серая змея, и глаза на ее плоской треугольной головке сверкали, словно гагат.
– Couleuvre[77], – тихо произнесла девушка.
– Она ядовитая? – спросил я.
Девушка показала на черный узор в виде буквы V на шее у змеи.
– Верная смерть, – сказала она. – Это гадюка.
Она наблюдала, как змея медленно ползет по гладкому камню, на который широкой теплой полосой ложился солнечный свет.
Я хотел подойти поближе, чтобы рассмотреть змею, но Жанна схватила меня за руку и воскликнула:
– Нет, Филипп, я боюсь!
– За меня?
– За вас, Филипп, ведь я люблю вас.
Я заключил ее в объятия и поцеловал в губы, но мог только повторять:
– Жанна, Жанна, Жанна.
Когда она с трепетом припала к моей груди, что-то в траве задело меня по ступне, но я не придал этому значения. Потом что-то задело мою лодыжку, и меня пронзила резкая боль. Я взглянул в прелестное лицо Жанны д’Ис и поцеловал ее, потом подхватил ее на руки и изо всех сил отбросил от себя. Наклонившись, я оторвал гадюку от лодыжки и придавил ей голову каблуком. Помню, как я почувствовал слабость и оцепенение, помню, как рухнул на землю. Мои быстро стекленеющие глаза успели разглядеть бледное лицо Жанны, склонившейся надо мной, а когда свет в моих глазах померк, я еще чувствовал, как ее руки обнимают мою шею, а ее нежная щека прижимается к моим застывшим губам.
Открыв глаза, я в страхе огляделся. Жанны не было. Я увидел ручей и плоский камень; увидел на траве рядом со мной раздавленную змею, но ловчие птицы и blocs исчезли. Я вскочил на ноги. Ни цветника, ни фруктовых деревьев, ни деревянного моста, ни каменных стен – ничего не было. Я в недоумении взирал на груду серых, поросших плющом развалин, сквозь которые уже успели прорасти огромные деревья. Я поплелся вперед, подволакивая онемевшую ногу, и, едва я двинулся, с вершины одного из деревьев среди развалин взлетел сокол и, взмывая ввысь сужающимися кругами, скрылся в облаках.
– Жанна, Жанна! – позвал я, но мой голос замер на губах, и я рухнул на колени в траву. И Богу было угодно, чтобы я, сам того не зная, преклонил колени перед развалинами каменной часовни во имя Матери Скорбящей. Я увидел печальный лик Пречистой Девы, высеченный в камне. Увидел крест и тернии у ее ног, а под ними прочел надпись:
Молитесь о душе демуазель Жанны д’Ис, скончавшейся в молодости от любви к Филиппу, чужестранцу.
А на холодной плите лежала женская перчатка, еще теплая и благоухающая.
Эдвард Фредерик Бенсон
Изгой
Когда миссис Акрз купила в Тарлтоне Гейт-хаус, так долго простоявший без жильцов, и поселилась в этом приятном оживленном городке, о ее прошлом было уже известно достаточно, чтобы к ней отнеслись с симпатией и дружелюбием. История ее была трагична: согласно отчету следователя, муж ее застрелился через месяц после заключения брака прямо у нее на глазах, и об этом происшествии тут же написали в газетах достаточно подробно, чтобы наше маленькое тарлтонское сообщество запомнило все детали и не испытывало потребности в их домысливании, на что, в принципе, вполне способно.
Говоря вкратце, случилось вот что. Хорас Акрз, похоже, оказался бессердечным охотником за приданым – красивый обаятельный негодяй, на десять лет моложе жены. Он не скрывал от друзей, что не любит ее, зато нацеливается на ее более чем значительное состояние. Но едва они поженились, как его безразличие переросло в откровенную неприязнь, сопровождавшуюся таинственным, необъяснимым страхом перед ней. Он ненавидел и боялся ее, а в тот самый день, когда покончил с собой, он умолял жену дать ему развод. Обещания его звучали неправдоподобно, он сам сделал все, чтобы они были невыполнимы. Она, бедняжка, не соглашалась, поскольку, по свидетельству друзей и слуг, была всецело предана ему, и со спокойным достоинством, с которым переносила это испытание, заявила, что он стал жертвой неприятного, но временного расстройства и что она надеется на его скорейшее выздоровление. В тот вечер он ужинал в клубе, оставив жену коротать вечер в одиночестве, и вернулся между одиннадцатью и двенадцатью часами сильно пьяным. Он поднялся в ее спальню с пистолетом в руке, запер дверь, и было слышно, как он кричал на нее. Затем донесся звук выстрела. На столе в его гостиной обнаружили половинку листка, датированную тем самым днем, и эта записка была зачитана в суде. «Ужас моего положения, – писал он, – невозможно ни описать, ни вынести. Я больше не могу, на душе скверно…» Суд присяжных вынес вердикт, что он совершил самоубийство в состоянии временного помешательства, а коронер, по их просьбе, выразил соболезнования несчастной женщине, которая, как всем известно, была чрезвычайно нежной и любящей супругой.
Полгода Берта Акрз путешествовала за границей, а осенью купила домик в Тарлтоне и принялась его обустраивать, что делает жизнь в провинциальном городке такой насыщенной и полнокровной. Наше скромное жилище находится как раз неподалеку, и когда мы с женой вернулись из двухмесячной поездки по Шотландии, то обнаружили, что миссис Акрз теперь наша соседка, и Мэдж решила сразу же нанести ей визит. Вернулась она, полная приятных впечатлений. Миссис Акрз еще не перешагнула сорокалетний рубеж, за которым наступает новый жизненный этап, и все еще была необычайно хороша собой, сердечна, обаятельна, остроумна и элегантна. Перед уходом Мэдж попросила ее отставить формальности и вместо обязательного ответного визита просто отобедать с нами на следующий день, как это водится в провинции. Миссис Акрз играет в бридж. Раз так, нас будет как раз четверо – брат Мэдж, Чарльз Элингтон, намерен навестить нас…
Я слушал Мэдж достаточно внимательно, чтобы понять суть ее рассказа, но на самом деле ум мой занимала шахматная задача, которую я пытался решить. Однако в какой-то момент поток ее приятных впечатлений внезапно иссяк, и она погрузилась в тягостное молчание. Ее словно выключили, и она взирала на огонь, потирая тыльную сторону одной ладони пальцами другой, как ей свойственно в минуты растерянности.
– Продолжай, – сказал я.
Она внезапно встала.
– Все, что я говорила тебе, абсолютная, чистая правда, – сказала она. – Я подумала, что миссис Акрз очаровательна, остроумна, хороша собой и любезна. Можно ли желать большего от новой знакомой? Но потом, когда я пригласила ее на обед, я вдруг безо всякой видимой причины обнаружила, что она мне очень сильно не нравится – более того, кажется невыносимой.
– Ты сказала, она прекрасно одета, – позволил себе заметить я. – Если королева съест коня…
– Что за глупости! Я сама прекрасно одеваюсь. Но за всей ее любезностью и обаянием я вдруг почувствовала нечто такое, что вызвало у меня неприязнь и страх. Бесполезно спрашивать, что это было, потому что я не имею ни малейшего представления. Если бы я знала, что это, все было бы понятно. Но я испытала ужас, который трудно объяснить объективными причинами. Как думаешь, может сознание испытать нечто подобное тому, что чувствует тело в момент головокружения? Думаю, это было оно – ах! Уверена, так все и было. Но я рада, что пригласила ее на обед. Мне правда хочется испытать к ней добрые чувства. Со мной ведь больше не случится такого, правда?
– Нет, разумеется, нет, – сказал я. – Если королева откажется съесть столь соблазнительного коня…
– Ой, да брось эту свою дурацкую задачу! Укуси его, Фунгус!