Элджернон Блэквуд – Мистические истории. Святилище (страница 38)

У камина в большой зале, в которую вела лестница, за прялкой сидела старая бретонка. При моем появлении она поняла взгляд и с искренней улыбкой по-бретонски пожелала мне здоровья, а я, засмеявшись, ответил ей по-французски. В тот же миг вошла хозяйка, с любезностью и достоинством ответив на мое приветствие, так что мое сердце затрепетало. Ее прелестную чернокудрую головку увенчивал головной убор, который рассеял все сомнения насчет того, к какой эпохе принадлежит мой костюм. Ее стройную фигуру изящно облегало домотканое охотничье платье с серебряной каймой, а на перчатке у нее сидела одна из ее охотничьих птиц. Без всяких церемоний она взяла меня за руку, повела к цветнику у двора и, устроившись за столиком, любезно пригласила меня сесть рядом. Потом с мягким причудливым акцентом спросила, как я провел ночь и не сильно ли стесняет меня одежда, которую положила мне старая Пелажи, пока я спал. Я взглянул на свою одежду и обувь, сушившиеся на солнце у стены цветника, и почувствовал к ним отвращение. Какими ужасными представились они мне в сравнении с изящным костюмом, в который я был облачен теперь! Со смехом я сказал ей об этом, но она согласилась со мной совершенно серьезно.

– Мы их выбросим, – тихим голосом сказала она.

Изумившись, я пустился в объяснения – дескать, я не могу даже помыслить о том, чтобы принять одежду от кого бы то ни было, хотя и понимаю, что таков может быть обычай гостеприимства в этой части страны, а кроме того, я буду выглядеть весьма странно, если вернусь во Францию в подобном виде.

Она засмеялась и, вскинув свою прелестную головку, произнесла на старофранцузском что-то непонятное для меня, и старая Пелажи семенящей походкой вышла к нам, держа поднос с двумя чашками молока, краюхой белого хлеба, фруктами, целым блюдом медовых сот и кувшином темно-красного вина.

– Как видите, я до сих пор блюла пост, ибо желала, чтобы вы разделили со мной трапезу. Но я изрядно проголодалась, – улыбнулась хозяйка.

– Я скорее умру, чем забуду хоть одно слово из тех, что вы сказали! – произнес я словно в тумане, и мои щеки вспыхнули. «Она сочтет меня безумцем», – добавил я про себя, но она с искрящимся взором повернулась ко мне.

– Ах! – шепнула она. – Стало быть, месье знает все, что имеет отношение к рыцарству…

Она перекрестилась и разломила хлеб, а я сидел и смотрел на ее белые руки, не смея поднять глаза и встретиться с ней взглядом.

– Вы не будете есть? – спросила она. – Почему вы так встревожены?

Почему? Я не знал. Я знал, что отдал бы жизнь, чтобы прикоснуться губами к этим нежным рукам, я понимал, что с того самого мгновения, когда я прошлой ночью на пустоши взглянул в ее темные очи, я полюбил ее. Моя пылкая внезапная страсть лишила меня дара речи.

– Вам не по себе? – спросила она снова.

Тогда, словно произнося собственный приговор, я ответил ей тихим голосом:

– Да, мне не по себе от любви к вам.

Она бровью не повела и ничего не ответила; тогда та же самая сила против моей воли заставила мои губы двигаться, и я сказал:

– Я, недостойный занять в ваших мыслях даже самое ничтожное место, я, злоупотребивший вашим гостеприимством и отплативший за вашу любезную учтивость бесстыдной дерзостью, я люблю вас.

Она закрыла лицо ладонями и тихо ответила:

– Я люблю вас. Ваши слова драгоценны для меня. Я люблю вас.

– Тогда мне предстоит вас завоевать.

– Завоюйте меня, – ответила она.

Я молчал, повернувшись к ней лицом. Она тоже сидела лицом ко мне и молчала, подперев рукой свою милую головку и устремив взор мне прямо в глаза. Ни она, ни я не произнесли вслух ни слова, но я знал, что душа ее устремлена к моей, и внутренне воспрял, чувствуя, как по моим жилам разливаются молодость и упоительная любовь. Ее прелестное лицо зарумянилось, она словно пробудилась ото сна и вопрошающим взором заглядывала мне в глаза, заставляя меня трепетать от восторга. Мы принялись за еду, рассказывая друг другу о себе. Я назвал ей свое имя, а она мне свое – демуазель Жанна д’Ис.

Она поведала о смерти отца и матери и о том, что все девятнадцать лет ее жизни одиноко протекали в этом укрепленном поместье в обществе кормилицы Пелажи, пикёра Глемари Рене и четверых сокольников: Рауля. Гастона, Астура и сьера Пирио Луи, служивших еще ее отцу. Она никогда не покидала этой пустынной местности и до сих пор не видела ни одной живой души, кроме сокольников и Пелажи. Она не помнила, откуда слышала о Керселеке, – возможно, от сокольников. От своей кормилицы Пелажи она знала легенды о Лугару и Жанне Пламенной. Она проводила время за вышивкой и прялкой. Единственным ее развлечением была охота с ловчими птицами и гончими. Встретив меня на пустоши, она так испугалась, что при звуке моего голоса едва не упала в обморок. С утесов она, правда, видела в море корабли, но на пустоши, по которой она ездила верхом, нигде, сколько хватало глаз, не попадалось признаков человеческой жизни. Одна из легенд, которые рассказывала Пелажи, гласила, что тот, кто заблудится в этих диких пустошах, уже не вернется назад, поскольку пустоши заколдованы. Она не знала, правда ли это, и до встречи со мной никогда об этом не задумывалась. Она не знала, бывали ли сокольники за пределами этой местности и могли ли ее покинуть, если бы захотели. Книгам в доме, по которым Пелажи выучила ее читать, было несколько сотен лет.

Обо всем этом она рассказывала с милой серьезностью, которую встретишь разве что у детей. Мои имя и фамилию она сочла удобными для произношения и уверенно заявила, что во мне есть французская кровь, поскольку меня зовут Филипп. Она не проявляла ни малейшего любопытства к внешнему миру, и я предположил, что рассказы кормилицы отбили у нее всякое желание узнать его ближе.

Мы еще сидели за столиком, и она бросала виноградины полевым птичкам, которые безбоязненно подскакивали прямо к нашим ногам.

В обтекаемых выражениях я сообщил ей, что мне нужно уходить, но она не хотела и слышать об этом, и я, сам того не успев осознать, пообещал остаться на неделю и поехать в ее обществе на охоту с ловчими птицами и гончими. Также я получил дозволение навестить ее после возвращения в Керселек.

– Я не знаю, что буду делать, – невинно промолвила она, – если вы больше не вернетесь.

Я промолчал, понимая, что не имел права тревожить ее столь внезапным любовным признанием.

– Вы часто будете меня навещать? – спросила она.

– Очень часто, – ответил я.

– Каждый день?

– Каждый день.

– Ах! – вздохнула она. – Я так счастлива! Идемте смотреть моих птиц.

Она встала, вновь с детской невинностью взяла меня за руку, и мы, пройдя через цветник и фруктовый садик, оказались на зеленой лужайке, окаймленной неглубокой канавкой. По всей лужайке были расставлены пятнадцать или двадцать деревянных чурбанчиков, утопающих в траве, и на каждом, кроме двух, сидели соколы. На чурбанчиках их удерживали ремешки, которые крепились к когтистым лапам стальными заклепками. Через лужайку протекал ручеек с чистой ключевой водой, и благодаря его извилистому руслу до него легко было дотянуться с любого из присадов.

При появлении девушки птицы подняли гам, и она принялась ходить между ними, одних лаская, других ненадолго сажая себе на руку, у третьих поправляя ремешки.

– Разве они не прелестны? – сказала она. – Смотрите, вот ястреб-тетеревятник. Мы зовем его «неблагородным», потому что он прямо преследует добычу. Это сапсан. Сокольники считают его «благородной» птицей, потому что он высоко взмывает, кружась над добычей, и ставкой атакует ее сверху. Эта белая птица – северный кречет. Он тоже «благородный»! Вот дербник, а этот сапсан-самец предназначен для охоты на цаплю.

Я спросил, откуда она знает старинный язык соколиной охоты. Она не помнила точно, но предположила, что могла научиться ему от отца, когда была совсем маленькой.

Она повела меня дальше и показала молодых соколов, еще не покинувших гнездо.

– У сокольников они зовутся niais, – объяснила она. – Branchier – это молодая птица, способная лишь покидать гнездо и прыгать на ветку. Молодая птица, которая еще не линяла, называется sors, а mué – это сокол, у которого первая линька прошла в неволе. Когда мы ловим дикого сокола, уже сменившего оперение, мы зовем его hagard. Рауль научил меня приручать соколов. Хотите, я и вас научу?

Мы сели на берегу ручья в окружении соколов, я устроился у нее в ногах и приготовился слушать.

Демуазель д’Ис подняла пальчик, увенчанный розовым ноготком, и с важностью начала:

– Сначала нужно поймать сокола.

– Я пойман, – ответил я.

Она мило рассмеялась и сказала, что dressage[75], вероятно, окажется трудным, поскольку я «благородный».

– Я уже приручен, – ответил я. – Путы надеты, и колокольчик подвешен.

Она радостно засмеялась.

– О мой отважный сокол! Стало быть, вы вернетесь на мой зов?

– Я весь ваш, – серьезно ответил я.

Она на мгновение умолкла. Румянец на ее щеках сгустился, она снова подняла пальчик и продолжила:

– Слушайте же: я хочу рассказать вам о соколиной охоте.

– Я слушаю, графиня Жанна д’Ис.

Она снова погрузилась в задумчивость, а ее взгляд словно был прикован к чему-то по ту сторону летних облаков.

– Филипп, – наконец проговорила она.

– Жанна, – шепнул я.

– Вот и все, чего я хотела, – выдохнула она. – Филипп и Жанна.