Эль Кеннеди – Thornbird (страница 4)

— Не совсем.

Она морщит нос.

— Что это значит? Есть у тебя кто — то или нет?

— Значит, не совсем. Марко был скорее в формате «друзья с привилегиями».

— Марко. О — о — о, имя звучит сексуально. Он кто? Испанец? Итальянец?

— Итальянец, — говорю я — и это правда. Он сказал мне, что на одну шестнадцатую итальянец по материнской линии. Опускаю только то, что он ещё и на сто процентов американец.

— О, это так чертовски горячо. Вы с ним учились вместе, в…?

Вот тут — то мне и приходится полностью отказаться от правды.

— Я училась в школе — интернате в Швейцарии. Это была международная школа для детей экспатов и дипломатов, так что ученики были со всего мира, — говорю я с небрежным пожатием плеч, надеясь, что она не начнёт расспрашивать. И не будет просить фотографии.

— Ничего себе. Я всегда хотела поехать в Швейцарию. И о, да, местный парень? Должно быть, он был просто огонь. Получше местных неудачников. — Она ждёт моего подтверждения.

— Он был ничего. — При мысли о нём у меня внутри что — то трепещет. Как он смотрел мне в глаза, как пах — мылом и мятой, как целовал…

Я быстро гашу это воспоминание, вспомнив его безликое «Удачи там», которое он написал мне, когда я сказала, что уезжаю насовсем. Он даже не пришёл на похороны бабушки. Никто из школы не пришёл.

— А ты? — спрашиваю я кузину.

— Э — э. В нашей школе не все неудачники. Есть пара горячих парней. Может, не таких искушённых, как Марко, но сама увидишь. У Никки, моей лучшей подруги, есть брат, он старшеклассник, как и ты. Он квотербек наших «Соколов». И он просто класс.

— Ага. Самый горячий парень в твоей школе — квотербек футбольной команды? — фыркаю я. — Так у вас вся старшая школа — клише, или только эта часть?

Она пожимает плечами, не замечая моего сарказма.

— Не могу дождаться, когда познакомлю тебя со всеми. — Она склоняет голову и разглядывает меня — от моего тёмно — рыжего хвоста до ботинок на платформе. — Ну а ты? Что ты любишь? Клубы, спорт, чирлидинг? — спрашивает она с надеждой.

Я качаю головой.

— В Швейцарии не было чирлидинга. Это не в духе Европы. И я не люблю командные виды спорта. Я скорее одиночка.

Жасмин, похоже, разочарована моим ответом. Я уже поняла, что она из тех девушек, которые увлекаются всем подряд: чирлидингом, парнями, модой, а судя по идеальному макияжу, еще и бьюти — уроками в интернете. В этом нет ничего плохого. Но это значит, что у нас, скорее всего, мало общего.

Только когда она говорит: «Классное ожерелье», я понимаю, что опять тереблю его.

— Спасибо, — говорю я, пока она подходит рассмотреть.

На тонкой серебряной цепочке висит кулон в форме сердца с бриллиантом. На самом деле это крошечный медальон, но его не видно, пока не присмотришься к серебряной подложке и не увидишь крошечную бороздку, по которой его можно открыть. А когда он открыт, нужно прищуриться еще сильнее, чтобы разглядеть крошечные инициалы, выгравированные внутри сердца.

Г. Т.

Г — значит Габриэль, а не имя моего отца. Это единственная вещь с моими настоящими инициалами. Кроме моего свидетельства о рождении, которое, уверена, лежит в одной из бабушкиных коробок с документами, которые Мэгги отправила на хранение после её смерти.

— Осторожно, — говорю я, когда она дёргает его. — Застёжка немного слабовата.

— Это настоящий бриллиант? — требовательно спрашивает Жасмин.

— Э — э, да, — признаю я.

Но это гораздо больше, чем просто бриллиант. Это бриллиант, сделанный из праха моей матери.

— От Марко?

— Нет. Бабушка подарила.

Я также не говорю ей, что эта бабушка была и её бабушкой тоже.

— Тебе надо починить его, чтобы случайно не потерять. — Она поднимает сердечко, чтобы рассмотреть получше. — Как мило!

Я улыбаюсь.

— Да. Она была лучшей.

Это не ложь. Дело не только в том, что бабушка взяла на себя все заботы после смерти мамы. Сильная и упрямая, она всегда поддерживала меня, заменяя и мать, и отца, несмотря на слабое здоровье. Мне совершенно понятно, почему они с тётей Мэгги рассорились. Бабушка ни к кому не относилась прохладно. Она любила — и ненавидела — со всей страстью.

Жасмин недовольно выпячивает нижнюю губу.

— Мне так обидно. Я всегда хотела, чтобы бабушка и дедушка меня баловали. Нэна и Попс — родители моего отца — даже не звонят в день рождения. Они живут во Флориде. Я не помню, когда мы их видели в последний раз. Мои родители вообще держатся особняком, и не только потому, что папа считал твоего отца мудаком. А потому, что, ну… другая часть нашей семьи — психопаты. — Она крутит пальцем у виска.

Она ждёт, что я спрошу дальше. Я не хочу, но знаю, что будет подозрительно, если не спрошу.

— Да?

— Ага. Наш дядя — серийный убийца.

Я притворно изумляюсь. Надеюсь, отвисшая челюсть не выглядит слишком театрально. Я не лучшая актриса.

— Ты серьёзно?

— Угу. Он убил шесть женщин. Ну, семь. Еще он убил тетю Сару — старшую сестру мамы. Я ее не знала. Это было лет десять назад. В любом случае, я всегда знала, что у моего отца есть брат, но до прошлой недели я не знала о твоем существовании. Ты была в Европе и все такое. Кстати, о невероятных новостях.

— Да уж, это и правда невероятно, — бормочу я.

— Мне жаль твою маму.

Я провожу зубами по нижней губе.

— Спасибо. Это было как гром среди ясного неба.

Десять лет назад.

— Папа сказал, она погибла в автокатастрофе?

Огнестрельное ранение. Получено во время побега от Старлингского Потрошителя.

Но автомобильная авария тоже подходит.

— Ребята! — зовёт Мэгги из коридора, и это прерывание наполняет меня облегчением. — Папа приехал с ужином!

Жасмин направляется к двери, я следую за ней. На кухне Мэгги и Коннор роются в пакетах с едой на вынос, а очень высокий, похожий на медведя мужчина стоит у раковины и моет руки.

— Ну, если это не моя племянница Райан, — говорит он с широкой улыбкой, вытирая руки, прежде чем обнять меня.

Я выдавливаю вежливую улыбку.

— Привет, дядя Дэн.

Жасмин выдвигает стул.

— Садись сюда, рядом со мной, Райан.

Я сажусь. Они склоняют головы для молитвы, и я делаю так же. Затем передают еду, и я беру только маленькую куриную ножку, булочку и крошечную порцию картофельного пюре, без подливки.

— Думала, ты будешь голоднее после дороги, дорогая, — Мэгги хмурится, глядя на мою тарелку.

— Ага, — говорит Коннор, уже обгладывая голень. — Сколько часов лететь из Цюриха до нас? У тебя были пересадки?

— Двенадцать часов. У меня была пересадка в Нью — Йорке, — говорю я, радуясь, что загуглила.

— Ты говоришь на чистом швейцарском? — спрашивает Жасмин.

Брат смотрит на неё.