Эль Кеннеди – Thornbird (страница 6)
Я резко просыпаюсь, крик застревает где — то внутри, глаза широко распахиваются, и я отмахиваюсь от несуществующих рук.
Задыхаясь, я оглядываюсь. Я в спальне Жасмин. Бледный утренний свет просачивается сквозь жалюзи.
В безопасности. Я в безопасности.
На другой кровати Жасмин приоткрывает сонный глаз.
— Боже, Райан, — бормочет она, хватая подушку и переворачиваясь ко мне спиной. — Приснилось что — то?
Когда сердцебиение приходит в норму, я тянусь к телефону, который оставила на тумбочке на зарядке.
Никаких сообщений из дома. Ничего. Даже соцработник не ответил на моё сообщение, что я добралась. Тётя Мэгги будет довольна — я эффективно обрубила все последние нити, связывающие меня с Аллентауном. Теперь я действительно могу быть идеальной Райан Шипли.
Ага, конечно. Может, снаружи. Но мне снятся такие кошмары уже десять лет. Внутри я никогда не буду нормальной.
Еще нет и шести утра, но я ни за что не усну снова. Выбравшись из постели, я иду в ванную, примыкающую к комнатам Жасмин и Коннора, где справляю нужду и тихо чищу зубы. Затем я надеваю рваные джинсы и майку, в которых была вчера, собираю волосы в хвост и роюсь в рюкзаке в поисках фотоаппарата — классного зеркального Canon, который бабушка подарила мне на прошлое Рождество. Помимо ожерелья, это моя любимая вещь. Я тщательно проверяю, готов ли он к использованию, затем стягиваю ремешок через голову и тянусь к дверной ручке.
Она скрипит слишком громко, и я морщусь, когда Жасмин приподнимается на локтях.
— Ты куда?
— Пойду прогуляюсь.
— Ты с ума сошла. Ещё слишком рано, — бормочет она, всё ещё полусонная. Она зевает и падает обратно в кровать, натягивая одеяло на голову. — Осторожнее с медведями. И охотниками на медведей.
Больше никто не отвлекает меня, пока я пробираюсь по тихому дому. Снаружи трава покрыта росой, в воздухе пахнет свежестью и землей. Холодно, но не так морозно, как осенью в Аллентауне.
Коннор вчера обронил что — то про тропу за домом, которая тянется на многие мили. Не зная, где она начинается, я спускаюсь с крыльца и бреду вдоль опушки. В этот момент два голубых пятна, преследуя друг друга, скользят по ветвям дерева над моей головой. Я поднимаю взгляд, и они склоняют свои маленькие головки, тоже рассматривая меня.
Лазурные овсянки. Синие, как небо летним днём — и такие же прекрасные.
Так, во всяком случае, говорил мой отец.
Я чувствую укол в сердце. Я не вспоминала об этом до сегодняшнего дня. В последний раз я была здесь, в таком же лесу, с ним.
И тут я замечаю скворечник высоко среди деревьев. Кто — то оставил его — такой же, как мы делали для всех птиц вокруг нашего домика. Но этот, должно быть, чей — то чужой, потому что он слишком скучный, не покрыт искусной резьбой и не покрашен. Мой отец был художником. Кроме портретов и чёрно — белых рисунков, он мастерил клетки и домики для птиц и превращал их в красивые произведения искусства, позволяя мне раскрашивать деревянные детали в любые цвета, какие я захочу. Их было целое множество, и они выглядывали из ветвей деревьев вокруг нашего дома.
На мгновение я представляю свой старый дом. Небольшой домик, который отец использовал как мастерскую, находился примерно в четверти мили от большого. Они оба где — то в этом лесу. Я могла бы найти адрес в интернете.
Может быть, когда — нибудь… как — нибудь. В конце концов, это теперь мой дом. Вернее, я снова дома. Но я здесь до июня, так что времени набраться смелости у меня достаточно.
Птицы улетают, садясь на дальнюю ветку, и я вспоминаю о камере. Надо было сфотографировать. Я продолжаю идти через лес, следуя за ними, но так и не оказываюсь в нужном месте, чтобы сделать снимок. Тропа узкая, истоптана несколькими следами и, кажется, ведёт вверх, исчезая за поворотом.
Я потеряла птиц, так что иду по тропе. Всякий раз, когда деревья расходятся, я останавливаюсь, чтобы полюбоваться на Смоки — Маунтинс, маячащие вдали. Я не замечаю, как меняется высота, но вскоре тропа петляет, и я оказываюсь на довольно крутом уступе с потрясающим видом на долину внизу. Спокойное голубое озеро, крыши нескольких домов и шпиль церкви виднеются среди ветвей деревьев, но в остальном — это мягкий зелёный ковёр на фоне больших гор, тающих в облаках.
Идеальный кадр.
В этот раз я не забываю. Я поднимаю камеру, кручу объектив, настраивая фокус, и прямо в момент, когда срабатывает затвор, кто — то вылетает из — за поворота, перекрывая мне обзор.
— Эй! — Я отступаю, сначала думая, что это медведь, но затем слышу вполне человеческое «Ого!»
Успокоившись, я опускаю камеру и смотрю на то, что получилось. Серое пятно. Прекрасно.
Фигура останавливается и поворачивается, тяжело дыша.
— Чёрт. Прости.
Моё лицо искажает гримаса раздражения, но она длится недолго. Потому что в этот момент мой взгляд падает на самую привлекательную вещь, которую я видела за весь день, даже в окружении всей этой природной красоты.
На нём спортивные шорты, выцветшая серая футболка и белые кроссовки. В ушах у него наушники, а на лбу блестят капельки пота. На вид он мой ровесник, у него каштановые волосы, волевой подбородок и скулы. Глаза похожи на бриллианты с голубоватым отливом.
Этот парень так и манит к себе. А это значит, что он развернется и убежит, даже не оглянувшись. Так обычно ведут себя красавчики — спортсмены.
Я удивляюсь, когда он вынимает наушники и легонько стучит по своим спортивным часам.
— Я бегал по этой тропе тысячу раз. Никогда тебя не видел. — Он пожимает плечами. — Я не жалуюсь. Ты гораздо приятнее, чем деревья и грязь.
Я редко теряю дар речи рядом с парнями. Особенно когда дело касается колкостей. Но вот я стою и полностью лишена всякой способности говорить.
Он ухмыляется, демонстрируя идеальные зубы, выстроившиеся в ряд, как ангельский полк, и две ямочки на щеках, которые делают его еще привлекательнее, если такое вообще возможно. По тому, как он смотрит на меня, совершенно не стесняясь, я понимаю, что он привык производить такое впечатление на девушек.
— Единственный дом где — то рядом — Шипли. Ты дружишь с Жасмин?
Я киваю и наконец нахожу голос.
— Я Райан Шипли. Её кузина.
— Да? Джаззи никогда не говорила, что у неё есть кузина. Ты откуда? Заехала на выходные?
— Нет… я… — История тёти Мэгги, так прочно въевшаяся в мой мозг, сейчас крутится у меня в голове, словно её затянуло в торнадо.
— Швейцария, — выпаливаю я.
Он усмехается.
— Ты Швейцария? Как целая страна? Или ты хочешь сказать, что ты нейтральная сторона, у которой нет своего мнения ни по одному вопросу?
Мне хочется вонзить себе нож в горло. К счастью, я из тех, кого стыд подстегивает. Вместо того чтобы прятаться и дрожать от страха, я набираюсь смелости.
— Я из Швейцарии, — поправляю я, скрестив руки на груди. — И поверь, у меня есть мнение. Оно тебе, скорее всего, не понравится.
Его улыбка становится шире, и он делает шаг навстречу. Знаете, как бывает: на первый взгляд что — то кажется идеальным, но чем дольше на это смотришь, тем больше замечаешь недостатков? У этого парня такой проблемы нет.
— Мне нравятся девушки, у которых есть свое мнение, — говорит он. Он что, флиртует со мной?
— Хм, ну, — говорю я, поднимая камеру и глядя на горы. — Моё мнение таково, что ты испортил мне композицию.
— Фотограф, да? — Он убирает прядь вспотевших волос со лба. — Как насчёт такого: я позволю тебе меня сфотографировать.
Эгоист, да?
— Пас. — Я кручу объектив и пытаюсь игнорировать его любопытные глаза, сверлящие меня.
Он не уходит. Конечно, не уходит. Я правильно его раскусила. Он из тех парней, которые не покидают комнату, пока не покорят всех в ней. И он не уберётся с моего пути, пока я не встану в один ряд с остальными поклонницами.
— Как долго ты будешь в городе?
Я делаю снимок. Слишком размыто. Он меня нервирует. Но я всегда умела скрывать свои чувства, и это тоже скрою. — Навсегда, наверное.
— Да? А как же Швейцария?
Я пожимаю плечами.
— Моя мама умерла. А отец слишком занят работой, так что он сплавил меня сюда.
В отличие от всех остальных, он не утруждает себя соболезнованиями по поводу смерти моей мамы. Я рада, потому что не хочу их слышать. Странно принимать их, когда моя настоящая мама умерла так давно.
Вместо этого он говорит:
— Пойдёшь в школу Крокетта?
— Да. Я буду в выпускном классе.
— О, отлично. Я тоже.
— Круто. Не могу дождаться, когда мы станем лучшими друзьями.