Эль Кеннеди – Thornbird (страница 5)
— Швейцарского языка не существует, тупица.
Она хмурит лоб.
— Ну, а на каком языке говорят в Швейцарии?
— Они точно не говорят на языке тупиц.
Дэн поднимает руки.
— Всё, всё. Хватит допрашивать нашу гостью. Она явно устала. — Он подмигивает мне. — Давайте поговорим о чём — то другом. Коннор. Как прошла футбольная тренировка?
— Отлично. Тренер сказал, что я просто рву всех.
Жасмин закатывает глаза.
— Типа, последнее, что кому — то нужно слышать, — это как кто — то из нашей семьи кого — то рвёт.
Все смотрят на неё.
— Что? — говорит она, жуя булочку. — Это правда. И становится только хуже, теперь когда его апелляцию отклонили и дата казни приближается. Всё, что я слышу: «Ой, Джаззи, ты с ним говоришь? Ой, Джаззи, ты купишь билет посмотреть, как твой дядя умирает? Эй, Жасмин, ты бы написала своему дяде в тюрьму и попросила его прийти на выпускной?» Серьёзно. Это так унизительно!
Дэн прочищает горло и вытирает рот салфеткой.
— Это не та тема для разговора, которую стоит…
— Это не секрет, папочка. Все знают. Я рассказала Райан всё. — Тон Жасмин становится надменным. — Ей нужно знать, если она собирается ходить с нами в школу. Это чёрное пятно на нашей семье, и это коснётся и её, так что чем раньше она узнает, тем лучше.
Мэгги переводит взгляд на меня и одёргивает дочь.
— Жасмин. Не драматизируй.
Та фыркает.
— Я не драматизирую. Ты попробуй сходить в старшую школу в этом городе, и увидишь. — Она поворачивается к Коннору за подтверждением. Тот не подтверждает — но и не отрицает.
— Это просто мерзко, как все одержимы этим. Они бы скорее позвали Старлингского Потрошителя на выпускной, чем меня. — Жасмин бросает курицу. — Серьёзно, Райан. Тебе повезло, что тебе не придётся иметь дело с Дядей Психопатом.
Я опускаю взгляд в тарелку. Нет, мне придётся иметь дело с Папочкой Психопатом.
— Жасмин, хватит, — говорит Дэн, слегка повысив голос.
Она гримасничает.
— Ладно. Забыла. Нельзя произносить имя Габриэля Торна никогда, особенно за ужином. А то кого — нибудь вырвет при мысли о всех женщинах, которых он перерезал…
— Довольно, юная леди! — рявкает Мэгги. — Это должен быть приятный ужин в честь твоей кузины. Она не хочет слышать о нашей семье! — Глаза моей тёти встречаются с моими. — Правда, Райан?
Я пожимаю плечами и молча смотрю в тарелку. Аппетит полностью пропал. Конечно. Как скажете. Я буду той Райан Шипли, которой они хотят меня видеть, но что — то подсказывает мне, что моё прошлое никогда полностью не исчезнет, как они того хотят.
И как мне нужно, чтобы оно исчезло.
Глава 3
Пол громко скрипит под подошвами его ботинок. Скрипит, стонет, снова скрипит, пока шаги не затихают, и комната не погружается в тишину.
Сердце трепещет в груди.
Где он?
Я не слышу его. Не вижу. Но чувствую его запах. Цитрусовый аромат смешивается с запахом мочи, от которого горло сжигает стыд. Я не смогла это остановить.
Я задерживаю дыхание так долго, как только могу.
Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Шестнадцать.
Недостаточно долго.
Дыхание вырывается из меня рывком, и тень падает на паркет прямо перед моими сжатыми от страха кулаками.
— Привет, маленький воробушек.
Он просовывает голову под кровать. Сидит на корточках.
Я слабо поднимаю голову.
— Привет, папа.
Голос превращается в писк. Я не хочу бояться. Я хочу быть храброй, как велела мама.
Он разглядывает меня. Интересно, моё лицо выглядит так же, как её, перед тем как она закричала? Интересно, как сейчас выглядит её лицо. Я могу проверить. Могу просто повернуть голову. Но я остаюсь на месте, дрожа под их кроватью. Когда мы услышали, как он идёт по коридору, она бросила чемодан, забыла про разбросанную по кровати одежду и прошептала: «Прячься, Габби». И я спряталась.
Я смотрю в глаза отца и задаю вопрос, повисший в воздухе между нами:
— Ты сейчас убьёшь меня?
Его лицо искажается. Он тяжело вздыхает.
— Я бы никогда не причинил тебе вреда, Габби. Никогда.
Я делаю это. Я смотрю на маму. Она не двигается. Она упала лицом вниз, и вокруг её живота расплывается красная лужа. Она растекается, становится всё больше, больше и больше. Насколько большой она станет? Зальёт ли всю комнату? Веки горят и щиплют, горло беззвучно кричит от боли. Я не хочу быть здесь, когда лужа доберётся до меня.
Мне страшно. Так — так — так страшно...
— Они скажут, что я делал плохие вещи. — Он замолкает. Пожалуй, они будут правы.
Я заставляю себя отвести взгляд от мамы. Заставляю себя не смотреть на то место на его левом виске, которое он испачкал её кровью, когда вытер пот тыльной стороной ладони.
— Ах, Габби. Тут не может быть никакого «пожалуй». Я сделал всё это. Но мне нужно, чтобы ты знала две вещи. Хорошо? Ты внимательно слушаешь?
Я еле заметно киваю.
— Умница. Первое, что ты должна знать: я очень сильно люблю их. Что бы ни говорили, какими бы красками мир ни пытался меня вымазать — это правда. Они мне дороги. — Он улыбается. — Я забочусь о них. И они так благодарны, потому что знают: я защищаю их. Они в безопасности и любимы, всегда и навечно.
У меня болит голова. Я не понимаю, что он говорит. Совсем не понимаю. Но я киваю и притворяюсь, потому что иначе он снова может разозлиться.
— Второе — и самое важное — я никогда не хотел причинять боль твоей маме.
Но ты причинил.
Рыдание рвётся наружу. Я подавляю его.
Он наклоняет голову, ожидая ответа.
У меня нет ответа. Нет голоса. Нет мамы. Нет вообще ничего.
Мне так страшно. Так страшно. Мне так страшно, так страшно, так страшно, так страшно…
— Выходи оттуда, милая. Давай приведём тебя в порядок.
Я хнычу.
— Всё в порядке. Я не злюсь, что ты описалась. Обещаю.
Когда он тянется ко мне, я вижу кровь на его пальцах. Я чувствую ее резкий медный запах. Я отшатываюсь, прижимаясь к стене. Тени надвигаются на меня. Я снова не могу дышать, а его рука все ближе.
Так страшно, так страшно, так страшно, так страшно, так страшно, так страшно, так страшно…