Эль Кеннеди – Thornbird (страница 27)

Всё всегда разбивается.

У меня дрожат руки, когда я поправляю выбившиеся пряди волос. Затем я кручу серебряное кольцо на пальце — нервы заставляют меня ёрзать, но кольцо только напоминает мне, что на мне нет ожерелья.

— Ты сегодня куда — то идёшь? — спрашиваю я кузину, пытаясь отвлечься.

— Нет. Мы с Коном останемся дома, чтобы составить карту.

— Какую карту?

Я сразу жалею, что спросила, когда она отвечает:

— Возможных мест захоронения.

Чёрт. Я надеялась, что она уже отказалась от этой своей дурацкой миссии.

— Я не знала, что ты всё ещё ищешь, — осторожно говорю я.

— Мы даже не начали искать. Это только подготовка. Я перерыла все сайты с реальными криминальными историями, пересмотрела все видео. Я прочитала признание, расшифровку слушания по приговору Дяди Психопата. Я даже прочитала тюремные письма, которые он писал своему ребёнку. О боже, Райан, тебе стоит их прочитать. В одном он звучит так, будто он под чем — то, просто несёт какую — то чушь, пытаясь убедить её, что он не насиловал этих женщин.

Меня снова тошнит. В этот раз это не имеет ничего общего с предстоящим свиданием.

— Это же моя кузина, — внезапно говорит Жасмин. — С тех пор как я начала изучать это дело, меня не отпускает эта мысль, понимаешь? У нас с Коном есть двоюродная сестра, с которой мы даже не знакомы. Мама сказала, что её удочерили после смерти тёти Сары. И пуф! Больше её никто не видел.

Меня вот — вот вырвет. Я делаю вдох, наполняя лёгкие воздухом, надеясь, что это облегчит тошноту и чувство вины, которое теперь жжёт меня изнутри.

Жасмин замечает моё выражение лица и криво усмехается.

— Бьюсь об заклад, ты рада, что ты по линии Шипли, а? Мамина сторона такая долбанутая.

Желая поскорее закончить этот разговор, я делаю кое — что отчаянное: обращаюсь к кузине за советом по поводу своего внешнего вида.

— Я нормально выгляжу? — спрашиваю я, поправляя клетчатую рубашку.

— Нет. Хотя бы немного кожи покажи.

Она уже должна была понять, что мои любимые вещи — это рваные джинсы, фланелевые рубашки, худи, укороченные топы и армейские ботинки. До сих пор это ни капли не смущало Эверетта. Тем не менее я следую ее совету и расстегиваю фланелевую рубашку, оставляя ее открытой, чтобы показать топ на бретельках и часть живота.

— Довольна?

Если она и довольна, то по ней не скажешь. Когда раздается звонок в дверь, она тут же бежит открывать.

В гостиной я нахожу тётю, дядю и Жасмин, болтающих с Эвереттом, будто он потерянный член семьи Шипли. Они явно его любят, а он с ними невероятно обаятелен. Когда за ужином я сказала им, что иду с ним на свидание, они оба просияли. Я полагаю, их строгая политика в отношении свиданий их собственных детей на меня не распространяется, и это облегчение, потому что я готовилась услышать нотации. Но всё, что я получила, — это «Он очень хороший мальчик» от Мэгги, а дядя Дэн добавил: «Чертовски хороший футболист».

Как и подобает Прекрасному Принцу, Эверетт открывает передо мной дверь своего пикапа и, когда я сажусь, говорит:

— Ты сегодня очень красивая.

Я выгляжу не иначе, чем в школе, но я ценю его слова.

— Спасибо.

Пикап не новый, но ухоженный и чистый, что для парня — подростка о многом говорит. Тихо играет кантри. Я не могу разобрать песню, но она напоминает мне об отце. Он всегда включал кантри дома.

Наверное, моё выражение лица что — то выдаёт, потому что Эверетт убавляет звук и спрашивает:

— Что — то не так? Ты не любишь кантри?

— Я не знаю. Мы не слушаем его в Алл... — я прикусываю язык. — В Европе. Он не очень популярен. Тебе нравится?

Он кивает, поворачиваясь ко мне с улыбкой.

— Знаешь, ковбои на Диком Западе пели песни скоту, чтобы он не бросался в панику. Отчасти именно оттуда это и пошло. Думаю, можно сказать, что кантри успокаивает дикого зверя.

Я выдавливаю улыбку. Хотела бы я, чтобы это сработало с моим отцом.

Глядя на маленький хвойный освежитель воздуха, покачивающийся на зеркале заднего вида, я спрашиваю:

— Так ты скажешь мне, куда мы едем?

— Нет. Я же сказал, это сюрприз.

Надеюсь, это не то самое место для перепиха в Старлинге, о котором рассказывала Жасмин. Но когда от этой мысли у меня внутри все сжимается, я вдруг понимаю, что, возможно, идея поцеловать этого парня не так уж и плоха. Главное, чтобы это был просто поцелуй, и он не ждал от меня ничего большего. Мой первый секс с Марко был неловким и унизительным. Но поцелуй? С этим я справлюсь.

Я сцепляю руки на коленях, переплетая пальцы.

— Ты выглядишь нервной, — говорит Эверетт. Его улыбка становится шире. — Не волнуйся, это совершенно нормально. Я произвожу такой эффект на девушек.

Этот самоуверенный комментарий помогает мне расслабиться. Я смеюсь, закатывая глаза.

— Ага. Уверена, что так и есть.

— А если серьёзно, ты в порядке?

— Наверное, я немного нервничаю. Я никогда не была на настоящем свидании.

— Что, правда?

— Правда, — подтверждаю я, чувствуя, как горят щёки. — То есть, у меня вроде как был парень в моей старой школе. Но мы никогда не ходили на свидания.

— Так чем же вы занимались?

— Мы тусовались у него или у меня. Или в школе. Ничего официального.

— Ну, тогда я должен сделать так, чтобы это было запоминающимся.

Когда пикап останавливается, солнце уже начинает садиться, отбрасывая сумрачные тени на гравийную площадку. Эверетт берёт фонарик из центральной консоли и встречает меня у капота. Он берёт меня за руку, переплетая наши пальцы. Мы идём в тишине, пока я не вижу между деревьями силуэт на фоне неба — это подвесной мост. На входе висит деревянная табличка: «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕШЕХОДОВ — НЕ БОЛЕЕ ЧЕТЫРЁХ ЧЕЛОВЕК ОДНОВРЕМЕННО».

Теперь я понимаю, почему. Как только Эверетт ступает на первую деревянную доску, земля, кажется, начинает качаться под ним.

Я колеблюсь.

— Ты в порядке? — говорит он, оглядываясь через плечо. Когда я ничего не говорю, он возвращается, снова переплетая наши пальцы. — Обещаю, это безопасно.

— Он такой шаткий, — говорю я, следуя за ним на мост. Мы проходим немного дальше, покачиваясь всю дорогу. — Что на той стороне?

— Туда нельзя. Это частная собственность.

— Тогда куда мы идём?

— Прямо сюда. — Мы почти на середине моста. С лёгкой улыбкой Эверетт осторожно разворачивает меня лицом в другую сторону. — Смотри.

Отсюда я вижу реку, где заходит солнце, окрашивая поверхность воды в цвет расплавленной лавы. Небо — всех оттенков розового, оранжевого и лавандового, и это действительно захватывает дух. Это самый красивый закат, который я когда — либо видела.

— О, — только и могу сказать я.

Я смотрю на это заворожённо, но не настолько, чтобы не заметить, как он кладёт руку мне на бедро и наклоняется ближе, прижимаясь щекой к моему виску. Это приятно.

Мы остаёмся так, пока солнце не скрывается за холмами. Именно тогда я смотрю вниз и замечаю замки. Всего несколько, прикреплённых к сетчатому ограждению на краю моста.

— О, эй. Он похож на тот, что в...

— В Париже, — подсказывает он.

— Точно. Мост Искусств, — говорю я, вспоминая название.

— Это его Старлингская деревенская версия. — Он наклоняется и касается одного из замков. — У тебя есть лом? — шутит он.

— Что? — Я наклоняюсь и рассматриваю серебряный замок. Я различаю часть имени, написанного на нём фиолетовым: СОФИ.