Эль Кеннеди – Thornbird (страница 2)
Первые несколько месяцев было так сложно привыкать к своей новой личности. Я постоянно забывала свое имя, хотя сама его выбрала. Я уверена, что бабушка глубоко пожалела, что поручила такую монументальную задачу ребенку, но подозреваю, что тогда она думала, что это поможет мне почувствовать себя лучше.
Торн сменилась на Мэйфейр — девичью фамилию бабушки. Ее попытка дать мне некоторую свободу воли в моей собственной жизни провалилась, потому что в качестве имени я выбрала Райан.
В свою защиту могу сказать, что мне было семь. Всё, что я помню, — это детское шоу, которое я смотрела, с персонажем по имени Райан, и мне очень нравилось его имя.
Мне даже нет восемнадцати, а я уже прожила столько жизней. Была столькими личностями.
Габриэль Торн — сломанный ребенок, потерявший обоих родителей за одну ночь.
Райан Мэйфейр, которая потратила десять лет, пытаясь собрать себя заново.
И теперь Райан Шипли — сияющая девочка с чистой биографией, без скелетов в шкафу.
Или, по крайней мере, такова легенда.
Мужчина рядом со мной бросается вперед, чтобы схватить свою сумку, слегка толкая меня и на мгновение выводя из равновесия.
— Прошу прощения, — говорит он, кладя руку мне на локоть, чтобы поддержать.
Когда я отодвигаюсь в сторону, то замечаю, что выезжает мой фиолетовый чемодан. Я пробираюсь между ожидающих пассажиров и с помощью пожилого мужчины в клетчатой рубашке вытаскиваю его с ленты.
— Спасибо, — говорю я ему.
Он улыбается и приподнимает передо мной свою ковбойскую шляпу.
— Без проблем, мисс.
С Габриэль Торн они не были бы так любезны. Никто бы не был. Все бы держались от нее подальше.
Здесь фамилия Торн звучит так же колко, как и переводится
Я выдвигаю ручку чемодана и направляюсь к раздвижным дверям, поскольку, кажется, все остальные идут туда же, вырвавшись из зоны выдачи багажа. На улице жарко для середины сентября. Я оглядываю лица вокруг.
Затем я слышу свое имя, с того места, где у обочины на холостом ходу стоит потрепанный пикап. Перед ним стоит невысокая женщина с курчавыми каштановыми волосами и белыми укороченными брюками, которые почти одного оттенка с ее икрами.
— Райан? — Ее голос поднимается на октаву выше.
Глядя на ее большие голубые глаза и бледную, усыпанную веснушками кожу, я испытываю странное чувство дежавю. Оно улетучивается так же быстро, как и возникает, но у меня есть альбом, полный фотографий моей мамы. Эта женщина — более мягкая, более низкая и старшая версия ее.
— Тетя Мэгги? — спрашиваю я, когда подхожу к ней.
— Точно! — говорит она так, будто я выиграла в «Джеопарди». Я узнаю ее голос по телефонному разговору, который состоялся вскоре после бабушкиной смерти. Тогда — то я и узнала, что переезжаю жить к Шипли. Навсегда.
Она наклоняется, чтобы неловко обнять меня.
— О, дорогая. Ты выглядишь уставшей. Как прошел перелёт?
— Нормально.
Мэгги ждет, что я расскажу подробности. Когда я этого не делаю, она неловко хлопает в ладоши.
— Ладно. Чемодан в кузов.
Я с трудом поднимаю чемодан и забрасываю его в кузов пикапа. Затем забираюсь в двухместную кабину рядом с совершенно незнакомой женщиной, которая является моим последним живым родственником. Ну, по крайней мере, тем, кто не сидит в камере смертников за убийство.
Мэгги нажимает на газ, опустив оба стекла. Ветер свистит в ушах, а из динамиков грохочет какая — то кантри — песня, которую я никогда раньше не слышала. Музыка слишком громкая, чтобы разговаривать, и меня это устраивает. Когда мы выбираемся из города и выезжаем на трассу, я просто смотрю, как мимо пролетают деревья, деревья и снова деревья.
Когда мы съезжаем с шоссе, ветер стихает, и Мэгги убавляет громкость радио. Я чувствую, как её взгляд буквально сверлит мой профиль.
— Что? — я поворачиваюсь, чтобы она поняла: я знаю, что она пялится.
— Ах. Ничего, — она переводит взгляд на дорогу, потом снова на меня. — Ты не похожа на неё. И на него, если уж на то пошло. Хотя, — она прищуривается, — пожалуй, у тебя её глаза, только немного темнее. И волосы твоего от... Габриэля. Только у него был более светлый оттенок рыжего. Но... — она качает головой, — ты не особенно похожа ни на одного из них.
— Бабушка говорила то же самое. Что я похожа на них обоих в равной степени, и поэтому не похожа ни на кого, — моё сердце сжимается. Я скучаю по бабушке. Не знаю, смогу ли я когда — нибудь пережить это гнетущее чувство утраты.
Разговор снова умирает; тихое шипение ветра и приглушённые звуки радио заполняют салон. Но моя тётя явно из тех, кто не выносит затянувшегося молчания, потому что она прочищает горло и снова прерывает мои мысли.
— Райан, милая, — мягко говорит она. — Ты помнишь, о чём мы говорили по телефону?
Я киваю.
— И ты запомнила, что тебя зовут Райан Шипли?
— Конечно, — я ведь не идиотка, леди. Я всё понимаю.
Наверное, она видит враждебность в моём выражении лица, потому что вздыхает.
— Прости. Я слишком настойчива. Просто я не уверена, что по телефону достаточно хорошо объяснила, как важно хранить молчание об этом. Это в твоих же интересах, правда. Вот увидишь.
Ещё один кивок.
— Хорошо.
— Когда мы переехали обратно в Старлинг семь лет назад, мы понятия не имели, с какой ненавистью столкнёмся. Наша фамилия даже не Торн, — удивляется она. — И мы не родственники твоему от... Габриэлю. И всё же некоторые в городе винили нас. Или, по крайней мере, ассоциировали нас с этим чудови...
Она резко замолкает. Бедная леди выглядит всё более смущённой. Мне даже почти жаль её.
— Всё в порядке, — заверяю я сухим тоном. — Можешь говорить «чудовище». Я знаю, кто он.
— Близнецам было всего девять, когда мы вернулись сюда, — продолжает она. — До этого они всю жизнь прожили в Чикаго, но мама Дэна вышла замуж, переехала во Флориду и оставила нам эту прекрасную недвижимость — мы не могли упустить такую возможность, понимаешь? Растить детей в тесном таунхаусе или на сотнях акров открытого пространства? Выбор был очевиден. Старлинг — лучшее место для воспитания детей.
— Тогда почему вы вообще уехали оттуда? — спрашиваю я.
Я говорила себе, что не буду сближаться с этими людьми — я уеду из города, как только окончу школу, — но не могу побороть любопытство. Бабушка редко говорила о тёте Мэгги.
— Дэну предложили работу в Чикаго вскоре после нашей свадьбы, и мы решили, что лучше ему согласиться, — она делает паузу. — Я не знаю, сколько твоя бабушка рассказала тебе о том, что произошло между нами...
— Абсолютно ничего, — услужливо вставляю я.
Мэгги слабо улыбается.
— Да. Это похоже на мою маму. Правда, дорогая, до банальности банальна — твоя бабушка не одобряла парня, за которого я хотела выйти замуж. И твоя мама встала на её сторону, что тоже сказалось на наших отношениях. О Господи, какие ссоры были между нами троими! Столько слов было сказано, что не вернуть.
— А бабушка одобряла моего отца? — не удерживаюсь я от вопроса. — Ну, я знаю, что потом она его ненавидела, но до того... он ей нравился?
Я всегда хотела это знать, но бабушка отказывалась говорить о моём отце. Впрочем, она имела полное право его ненавидеть. Он отнял у неё дочь.
— По большей части, да, — говорит Мэгги. — Не думаю, что ей нравилось, что он увёз вас всех жить в домик в лесу, но, по правде говоря, твоя мама сама этого хотела. Сара проводила столько времени в больнице, в шуме, среди пациентов и людей, что ей нравилось возвращаться домой в тишину. Думаю, твоя бабушка со временем с этим смирилась, и они часто разговаривали. Каждый день, наверное. Не могу сказать, что я не завидовала этому, но я была слишком упряма тогда, чтобы пытаться наладить отношения.
Мэгги барабанит пальцами по рулю и смотрит в боковое окно. Когда она снова заговаривает, голос у неё мрачный.
— Когда мы вернулись в Старлинг, близнецам поначалу приходилось тяжело. Особенно Коннору. Сплетни здесь разносятся быстро. Прошло совсем мало времени, прежде чем все узнали, кто их дядя. Им пришлось чертовски много работать, чтобы вылезти из этой тени. Нам всем. Так что поверь мне, лучше придерживаться той истории, которую я тебе рассказала.
Я смотрю на неё.
— Я понимаю.
— Ещё я должна тебя предупредить, чтобы ты не растерялась, когда это случится: Габриэль Торн — постоянная тема для разговоров среди местных. Город так и не оправился. Десять лет прошло, а все только об этом и говорят. А ещё к нам постоянно приезжают эти интернет — сыщики. Пытаются копаться, думают, что смогут найти что — то новое. С приближением годовщины стало ещё хуже.