Эл Фрей – Грань. Хранительница I (страница 6)

— А ты не боишься говорить мне всё это?

Он на мгновение замялся, явно взвешивая, не сболтнул ли лишнего, а затем неожиданно слабо улыбнулся — первая настоящая, тёплая улыбка, которую Кира увидела здесь за весь этот долгий, изматывающий день.

— Наверное, немного боюсь, — признался он. — Но ты выглядишь такой потерянной, что мне стало совестно молчать вместе со всеми. Здесь и без того редко кто с кем-то по-настоящему разговаривает — магистр предпочитает тишину, а Веста разговаривает разве что со своими свитками.

Больше он ничего не сказал, вернувшись к своим картам с явным сожалением, будто и сам был бы не прочь продолжить разговор, если бы не боязнь навлечь на себя недовольство магистра, — а Кира так и осталась стоять посреди зала с ощущением, что весь этот огромный, древний город знает о ней что-то, чего не знает она сама, и что это «что-то» пугает их куда больше, чем сама она могла бы предположить, глядя на собственное, совершенно обычное отражение в мутном стекле ближайшего окна.

Вечером, наконец оставшись одна в отведённой ей крошечной комнате под лестницей — с узкой кроватью, тазом для умывания и единственной свечой, чей неровный, дрожащий огонёк отбрасывал на низкий каменный потолок причудливые, ползущие тени, — она долго лежала без сна, глядя в этот потолок и вспоминая, деталь за деталью, лицо Дария в момент, когда он впервые увидел её на разъезде: как дрогнули его губы, как быстро он отвёл взгляд, будто обжёгшись, как назвал её присутствие рядом с собой чем-то, требующим особого, тщательно скрываемого внимания.

Она была почти уверена: то, что промелькнуло тогда в его глазах, не было простым удивлением при виде чужаков из другого мира.

Это было узнавание — глубокое, застарелое, похожее на боль от старой раны, которую заново потревожили одним лишь взглядом, — и, засыпая под этот неровный свет свечи, Кира впервые с момента прибытия в этот мир задала себе вопрос, от которого по коже пробежал холодок, куда более ощутимый, чем любая вечерняя прохлада: а что, если дело не в том, что она напоминает кому-то кого-то из прошлого? Что, если дело в том, что прошлое каким-то немыслимым образом всё ещё живёт в ней самой?

Глава 6

Прошла неделя, прежде чем Кира решилась нарушить главное правило библиотеки.

Неделя эта тянулась медленно и однообразно, размеченная одними и теми же вехами: холодная вода на рассвете, чёрствый хлеб, длинные списки полок, требующих разбора, короткие, настороженные взгляды тех немногих, с кем ей приходилось сталкиваться в узких проходах между стеллажами, и вечера в одиночестве, под неровным светом единственной свечи, — а где-то на самом краю этого унылого распорядка, не отпуская её ни на день, маячила синяя метка на низкой цепи в дальнем углу зала. Сначала это был просто запрет, один из многих непонятных правил чужого мира. Но чем дольше она наблюдала, с какой почти суеверной осторожностью Веста огибала тот угол по широкой дуге, никогда не поднимая туда взгляда дольше, чем на долю секунды, и с каким деланым равнодушием Финн менял тему всякий раз, стоило ей хотя бы упомянуть эти стеллажи, тем сильнее в ней разрасталось не праздное, а почти зудящее, требовательное любопытство — то самое, что в детстве заставляло её открывать шкафы, подписанные родителями «не трогать», просто чтобы понять, что там внутри настолько важного.

Ночью, когда магистр Орен и Веста давно ушли спать, а Финн, дежуривший до полуночи над картами приграничных земель, наконец задремал, уронив голову на локоть так, что чернильное пятно на его щеке смазалось в неровную кляксу, Кира выскользнула из своей каморки под лестницей, стараясь ступать как можно тише по холодному камню, и, взяв огарок свечи с общего стола, на цыпочках прокралась через притихшие, погружённые в темноту залы туда, где неделю дожидалась её низкая ограждающая цепь.

Сердце колотилось так громко, что ей казалось — этот звук разбудит весь спящий этаж быстрее, чем скрип половиц под её ногами. Она замерла у самой цепи, вглядываясь в темноту за ней, — и на секунду почти передумала, почти убедила себя, что разумнее вернуться в постель и никогда больше не думать об этом дурацком, необъяснимом запрете. Но затем, стиснув зубы, перешагнула через цепь — легко, одним быстрым движением, будто отрезая себе путь назад.

Стеллажи здесь были другими: старше, темнее, будто дерево впитало в себя века, а не десятилетия, — тёмное, почти чёрное от времени, с резными узорами по краям полок, стёршимися настолько, что первоначальный рисунок читался лишь по редким, случайно уцелевшим завиткам. Воздух в этой части зала был плотнее, тяжелее, отдавал не просто пылью, а чем-то более острым, похожим на металл и сухие травы одновременно, а тишина здесь казалась совсем иной, чем в остальной библиотеке, — не просто отсутствием звука, а чем-то живым, настороженно застывшим, будто сами стены прислушивались к каждому её шагу.

Книги стояли плотно, без всякой видимой системы, и большинство корешков были настолько выцветшими, что прочитать названия не представлялось возможным — лишь редкие буквы, полустёртые, проступали из-под слоя пыли, складываясь в слова на языке, который она не узнавала, хотя должна была бы, если верить тому, как легко она читала абсолютно всё остальное в этом мире. Она подняла свечу повыше, вглядываясь в ряды переплётов, и медленно, почти благоговейно провела пальцами по ближайшему ряду, не решаясь пока ничего снять с полки, — кожа под пальцами была шершавой, местами потрескавшейся, обычной, — и вдруг, на середине ряда, пальцы наткнулись на книгу, которая ощущалась иначе: тёплой, почти живой на ощупь, будто под тонкой кожаной обложкой билось что-то похожее на пульс, размеренный и странно, необъяснимо знакомый, будто она уже слышала его когда-то, приложив ухо к чужой груди.

Кира замерла, отдёрнув руку, как от чего-то раскалённого, хотя жара никакого не было — только это странное, тёплое биение под кончиками пальцев. Несколько долгих секунд она просто стояла, глядя на корешок этой единственной, необычной книги среди десятков совершенно обычных на вид, — а потом, не удержавшись, потому что любопытство пересилило весь тот страх, что нашёптывал ей вернуться в постель, сняла книгу с полки.

В тот же миг обложка под её ладонью вспыхнула мягким, ровным светом — не пламенем, не резким блеском, а чем-то похожим на свечение, какое бывает у светлячков летними вечерами на её родной турбазе, только куда сильнее, куда настойчивее, разливающимся волнами, будто книга не просто засветилась, а сделала глубокий, облегчённый вдох после долгого, векового сна. Кира ахнула, чуть не выронив свечу, которую всё ещё держала в другой руке, — но книгу не выпустила, завороженная этим светом настолько, что забыла на мгновение даже испугаться.

Свет побежал по страницам, едва она открыла книгу, подсвечивая строчки, которые сама Кира прочитать не успевала — они складывались и рассыпались слишком быстро, будто книга сама решала, что ей пока видеть, а что — нет, перелистывая сама себя быстрее, чем могли уследить глаза, мелькая обрывками имён, дат, каких-то схематичных рисунков, напоминавших не то карты, не то фамильные древа, — и среди этого мельтешения Кире вдруг почудилось знакомое, но не до конца узнанное лицо, промелькнувшее на одной из страниц и тут же исчезнувшее прежде, чем она успела всмотреться.

— Что здесь происходит?!

Голос магистра Орена прозвучал так неожиданно и так резко, отразившись эхом от высоких сводов, что Кира вздрогнула всем телом и чуть не выронила книгу. Свечение погасло мгновенно, будто испугавшись не меньше, чем она сама, — оставив после себя лишь слабое, гаснущее послесвечение, похожее на отпечаток яркой лампы на сетчатке глаз, — и Кира обернулась, чувствуя, как кровь отхлынула от лица, чтобы увидеть старика, стоящего в проходе между стеллажами с лампой в дрожащей руке и с таким выражением лица, какого она у него ещё не видела за всю неделю их знакомства: не гнев, которого она ожидала и к которому уже готовилась внутренне, а нечто похожее на потрясение вперемешку со страхом — тем самым, глубоким, почти суеверным страхом, с каким смотрят на воскресшего покойника.

— Я просто хотела посмотреть, — пролепетала она, прижимая книгу к груди обеими руками, будто это могло защитить её от того, что явно надвигалось. — Я не знаю, что случилось, оно само...

— Положи. Книгу. На полку, — произнёс магистр очень медленно, каждое слово отдельно, чётко, будто разговаривал с человеком, стоящим на самом краю обрыва, готовым сорваться от одного неверного звука. — Осторожно. Не спеши.

Она послушалась, дрожащими руками возвращая книгу на место — руки её тряслись так сильно, что она чуть не уронила её мимо полки, и лишь заставив себя дышать медленнее, сумела вернуть книгу туда, где нашла. Свет больше не появлялся, но воздух в зале, казалось, всё ещё звенел от того, что произошло — тонко, почти неощутимо, как звенит натянутая струна ещё долго после того, как по ней перестали играть, и это ощущение висело между ними обоими, не давая ни одному заговорить первым.

Магистр Орен подошёл ближе медленным, каким-то неуверенным шагом, поднял лампу выше, вглядываясь в лицо Киры так пристально, так долго, что ей захотелось отступить, вжаться в стеллаж за спиной, лишь бы избежать этого проникающего, почти обвиняющего взгляда.