Эл Фрей – Грань. Хранительница I (страница 8)

Половица под ногой Киры вдруг предательски скрипнула — громко, отчётливо, — и оба голоса за дверью мгновенно смолкли. Она отпрянула назад, сердце заколотилось так, что казалось, его стук слышен через всю библиотеку, — и, не дожидаясь, пока дверь откроется и её застанут за подслушиванием, она поспешно, стараясь ступать тихо, метнулась обратно в тень ближайшего стеллажа, так и не узнав, чем закончилась эта фраза, оборвавшаяся на самом важном месте.

Она простояла там, вжавшись в холодный камень, ещё добрых пять минут, но голоса за дверью больше не звучали — то ли собеседники перешли на шёпот, то ли просто ждали, пока незваный слушатель уйдёт восвояси. Наконец, так и не дождавшись продолжения, Кира на негнущихся ногах вернулась к себе в каморку, где долго лежала без сна, снова и снова прокручивая в голове эти несколько обрывочных фраз: «он должен знать», «наткнуться на неё случайно», «представляешь, что случится, если он...» — и не находя ответа, который не пугал бы её больше, чем сама неизвестность.

Оставался только один человек, у которого, как ей казалось, был не менее весомый повод для молчания — и, возможно, чуть больше уязвимости, чтобы это молчание однажды дало трещину.

Дария она нашла спустя два дня, случайно — вернее, специально подгадав момент, когда, по словам Финна, комендант обычно возвращался с утреннего обхода стен. Она вышла на улицу заранее и просидела почти час на ступенях библиотеки, кутаясь в наспех наброшенный плащ, чувствуя, как утренний холод постепенно пробирается под ткань, но не позволяя себе уйти в тепло, пока наконец не услышала знакомый мерный стук копыт.

Дарий ехал во главе небольшого отряда — усталый, в пыльном плаще, со свежей ссадиной на скуле, которую явно не спешил обрабатывать. Заметив её, он придержал коня, явно не ожидав такой прямой засады посреди улицы, и знаком велел отряду проезжать дальше без него.

— У меня мало времени, — предупредил он, но не уехал, и это уже само по себе было маленькой победой.

— Тогда я буду краткой, — ответила она, подходя ближе и глядя на него снизу вверх, не отводя взгляда. — В библиотеке я взяла в руки книгу — и она засветилась. Магистр Орен после этого был готов упасть в обморок, но так и не сказал мне, почему. Я читала о хранителях. Я знаю, что моя магия — не случайность. Вы знаете больше, чем говорите. Я вижу это по вашему лицу каждый раз, когда вы смотрите на меня — и каждый раз отводите взгляд, будто виноваты в чём-то. И я слышала — случайно, не нарочно, — как вы с магистром говорили обо мне позавчера вечером. Про кого-то, кто «должен знать».

Дарий замер, и на лице его на мгновение отразилось что-то похожее на панику — быструю, тщательно подавленную, но всё же безошибочно узнаваемую.

— Что именно ты слышала? — спросил он, и голос его прозвучал куда резче, чем она ожидала.

— Немного, — призналась она. — Половицу скрипнула не вовремя. Но достаточно, чтобы понять: вы оба скрываете что-то настолько важное, что боитесь даже произнести это вслух при закрытых дверях.

Он долго молчал, глядя на неё сверху, и она видела, как в нём борются два желания: сказать правду и промолчать, как молчал уже почти три недели. Конь под ним переступил с ноги на ногу, чувствуя напряжение всадника.

— Знаю кое-что, — признался он наконец, спешиваясь — то ли из уважения к разговору, то ли потому что смотреть на неё сверху вниз стало вдруг неудобно. — Но не всё, и то, что знаю, — не моё, чтобы рассказывать.

— А чьё же?

— Одного человека, — ответил он, и голос его дрогнул на этом слове чуть заметнее, чем ему, вероятно, хотелось бы. — Человека, которому я обязан жизнью не один раз, и которому первому решать, готов ли он услышать то, что я должен ему сказать.

— Люцифер, — произнесла она тихо, впервые вслух называя имя, которое слышала от него самого на площади у фонтана в первый день.

Он вздрогнул — едва заметно, но вздрогнул, — и посмотрел на неё так, будто она только что назвала пароль, о существовании которого сама не подозревала.

— Не спрашивай меня об этом, Кира, — сказал он, впервые назвав её по имени, и в том, как он это произнёс — мягко, почти умоляюще, — послышалось что-то похожее на боль. — Прошу тебя. Не сейчас.

— Почему не сейчас? Когда — тогда?

Он посмотрел на неё так долго и так тяжело, что она на мгновение почти испугалась — не его самого, а того, что читалось в его лице: смесь вины, скорби и странной, почти отеческой заботы, слишком глубокой для человека, знакомого с ней всего три недели.

— Когда я буду уверен, что правда не сломает больше, чем починит, — ответил он наконец. — Он на границе уже почти месяц дольше обычного, Кира. Он не задерживается там без причины так надолго — обычно возвращается каждые две недели, хотя бы на несколько дней. В этот раз — нет. И я подозреваю, что причина в том, что кто-то из моих людей уже успел проговориться о новых людях в городе, а он предпочитает держаться подальше, пока сам не разберётся, что чувствует по этому поводу.

Это было больше, чем он собирался сказать, — Кира видела это по тому, как он сам поморщился после последних слов, будто выдал лишнее.

— Занимайся книгами, — добавил он уже тише, садясь обратно в седло. — Учись у магистра всему, чему он готов тебя научить. Остальное придёт в своё время.

— Люди вроде вас всегда так говорят, — бросила она ему вслед, не скрывая горечи. — «В своё время». А потом это время почему-то никогда не наступает.

Он не ответил — только чуть придержал коня на секунду, будто её слова всё-таки задели что-то, — а потом коротко кивнул, то ли ей, то ли своим мыслям, и пришпорил коня, скрывшись за поворотом улицы вместе со своим отрядом. Кира так и осталась стоять на пороге библиотеки с ощущением, что она только что стучалась в дверь, за которой определённо кто-то есть, но открывать ей пока не собираются — и что за этой дверью прячется не только тайна о ней самой, но и чужая, куда более старая боль, которую она пока даже не начала понимать.

Глава 8

Раз уж двое взрослых мужчин упорно отказывались говорить, оставался единственный источник, который не мог ей соврать или уклониться от ответа, — сами книги.

Кира начала возвращаться к стеллажам с синей меткой не тайком, как в первый раз, а осторожно, шаг за шагом выторговывая себе доступ через магистра: сначала попросила разрешения просто протереть пыль с полок, не открывая книг; потом — рассортировать несколько особенно ветхих томов по темам, раз уж всё равно приходится к ним прикасаться; и в какой-то момент магистр Орен, кажется, устал сопротивляться её настойчивости и просто перестал возражать, ограничившись коротким «под мою ответственность, и без резких движений» — и с тех пор каждый раз, отпуская её к синей метке, находил повод оказаться где-то неподалёку, будто невзначай.

Так, том за томом, она начала читать.

Первые несколько дней приносили одно разочарование за другим: сухие хроники осад, перечни имён павших без единого слова о том, кем они были при жизни, реестры поставок оружия и провизии на границу, составленные аккуратным, но совершенно безликим почерком нескольких поколений писарей. Кира честно проглатывала страницу за страницей, надеясь зацепиться хоть за что-то, но чувствовала, как надежда истончается с каждым новым скучным свитком.

Потом, ближе к вечеру одного особенно долгого дня, когда зал был почти пуст, а свет за узкими окнами уже начал темнеть до сизого, ей попался тонкий, потрёпанный фолиант без названия на обложке. Он стоял не в общем ряду, а криво, будто кто-то в спешке впихнул его между двумя куда более толстыми томами и забыл вернуть на место. Кожа переплёта была тёмной, потрескавшейся, страницы — пожелтевшими настолько, что казались почти коричневыми по краям. Стоило раскрыть первую страницу, как Кира поняла: вот оно, то, ради чего стоило перечитать всё остальное.

«В те годы, когда Пустошь ещё не обрела своей нынешней жестокости, — гласила первая строка, выведенная тонким, почти каллиграфическим почерком, — рядом с демонами жил народ, чья сила заключалась не в разрушении, но в сохранении. Их называли Хранителями — не за то, что они охраняли границы мечом, а за то, что охраняли саму нить, связывающую этот мир с памятью и жизнью».

Кира читала, не замечая, как за окном темнеет, а лампа рядом с ней постепенно становится единственным источником света в зале. Хранители, если верить книге, жили обособленно, отдельно даже от демонов, с которыми некогда были в союзе: их поселения располагались в стороне от главных дорог, среди рощ, которые они сами же поддерживали в цветущем состоянии посреди выжженных войной земель. Магия их питалась не разрушением, а восстановлением — они умели исцелять раны земли после обстрелов, поддерживать жизнь там, где Пустошь выжигала всё живое, хранить память города так, что ни одна осада не могла стереть его историю до конца.

Строчки постепенно начали расплываться перед глазами — не от усталости, хотя усталость тоже была, а от чего-то иного, будто сам смысл прочитанного проникал в неё глубже, чем позволяли обычные слова, минуя разум и оседая сразу где-то под рёбрами. Кира моргнула, тряхнула головой, — и в следующее мгновение зал библиотеки вокруг неё исчез.