Эл Фрей – Грань. Хранительница I (страница 7)

— Как ты это сделала? — спросил он, и голос его теперь звучал совсем иначе, чем всегда, — тихо, почти умоляюще, будто он одновременно и жаждал, и боялся услышать ответ.

— Я ничего не делала, — честно ответила она, чувствуя, как к глазам подступают слёзы от страха и от накопившегося за неделю напряжения разом. — Просто взяла книгу с полки. Она сама начала светиться. Клянусь, я не хотела ничего плохого, просто... все вокруг так старательно избегали этого угла, что я не могла не...

— Тише, — оборвал он её, хотя тон его не был грубым — скорее рассеянным, будто он вообще не слушал её оправдания, слишком поглощённый собственными мыслями. Старик долго молчал, переводя взгляд с неё на полку, где стояла книга, и обратно, будто пытался убедить себя, что увиденное ему всё-таки почудилось, что усталость и поздний час сыграли с его старыми глазами злую шутку. Наконец он тяжело, почти обессиленно опустился на ближайший стул, стоявший у одного из ближних стеллажей, и весь его прежний холодный, ворчливый вид словно осыпался в одно мгновение, обнажив под собой что-то куда более уязвимое — усталого, испуганного старика, увидевшего призрак собственного прошлого.

— Этого не может быть, — пробормотал он, скорее себе, чем ей, качая головой так, будто хотел вытрясти из неё саму эту мысль. — Столько веков... я думал, этого больше не может быть. Я был уверен, что последний раз, когда эти страницы отзывались хоть на что-то живое, был ещё до того, как я сам получил должность магистра.

— Магистр, — осторожно позвала Кира, опускаясь на корточки рядом с его стулом, — что это была за книга? И почему она отреагировала именно на меня?

Он поднял на неё взгляд — тяжёлый, полный чего-то, очень похожего на страх пополам с надеждой, взгляд человека, стоящего на пороге ответа, к которому шёл, возможно, всю свою жизнь, и внезапно испугавшегося того, что этот ответ означает, — и покачал головой.

— Не сегодня, дитя, — сказал он наконец, тяжело поднимаясь со стула и жестом веля ей идти за собой прочь от стеллажей с синей меткой, туда, где горел привычный, спокойный свет обычных ламп. — Сегодня я и сам не уверен, что готов произнести это вслух — не потому, что не доверяю тебе, а потому, что боюсь произнести слова, которые изменят всё, если окажутся правдой. Но с завтрашнего дня ты будешь читать. Много. И я буду очень внимательно следить за тем, что именно ты читаешь.

Он не сказал больше ни слова в тот вечер — лишь коротко, почти нежно тронул её за плечо, прежде чем разойтись по своим комнатам, жест, совершенно не вязавшийся с его обычной ворчливой отстранённостью, — но, укладываясь спать в своей узкой каморке под лестницей, глядя на пляшущие по потолку тени от догорающего огарка свечи, Кира впервые за неделю чувствовала не одиночество и не растерянность, а что-то новое — тонкое, едва уловимое чувство, что тайна, которую от неё скрывали с самого первого дня в этом городе, только что дала первую трещину, и уже совсем скоро сквозь эту трещину неминуемо начнёт просачиваться свет, каким бы пугающим он ни оказался.

Глава 7

После той ночи магистр Орен изменился — не резко, не заметно для постороннего глаза, но Кира, проведя рядом с ним всего неделю, уже научилась различать эти перемены так, как учатся читать погоду по мельчайшим приметам неба. Он стал внимательнее к ней, но и осторожнее одновременно: то и дело ловил её взгляд поверх очков, тут же отводил свой, будто обжигался о собственное любопытство, поручал работу подальше от стеллажей с синей меткой, будто боялся повторения случившегося больше, чем самого случившегося. За завтраком он теперь клал ей на тарелку чуть больше хлеба, чем прежде, — мелочь, которую он сам, кажется, не осознавал, но которую Кира не могла не заметить: так не подкармливают того, кого считают обузой. Так подкармливают того, за кого начинают тревожиться по-настоящему.

Однажды утром, спустя три дня после той ночи, она застала его за занятием, вовсе не вязавшимся с его обычной сухой деловитостью: магистр Орен сидел на низкой скамье у окна, там, куда падал самый тёплый утренний свет, и штопал — неумело, то и дело кололя себе пальцы, — маленькую прореху на её единственной запасной рубахе, которую она накануне неосторожно зацепила о край стеллажа.

— Магистр, — растерянно окликнула она, замерев в дверях, — что вы делаете?

Он вздрогнул, как человек, застигнутый врасплох за чем-то постыдным, и тут же попытался спрятать шитьё за спину, но было уже поздно — она увидела достаточно.

— Ничего особенного, — буркнул он, отводя взгляд с той же поспешностью, с какой отводил его всякий раз, стоило ей поймать на себе слишком долгий, слишком внимательный взгляд. — У тебя всего одна смена одежды, а стирать её приходится через день. Веста не успевает — у неё других забот хватает. Кто-то должен был.

— Вы могли просто попросить меня зашить самой, — тихо сказала она, чувствуя, как в груди у неё разливается совершенно неожиданное, почти болезненное тепло.

— Мог бы, — согласился он, не поднимая глаз от неровных стежков. — Но ты весь день на ногах с рассвета, а я — старик, у которого от сидячей работы затекает спина сильнее, чем от лишнего часа с иголкой. Так что не делай из этого события, дитя. Просто рубаха. Просто нитка.

Но руки его, продолжавшие неловко, но упрямо орудовать иглой, и то, как старательно он избегал её взгляда, говорили о куда большем, чем «просто рубаха», — и Кира, глядя на этого ворчливого, скрытного старика, вдруг с пронзительной ясностью поняла, что за неделю совместной жизни в этих холодных каменных стенах она стала для него чем-то большим, чем просто временное пополнение, за которым велено присматривать. Она тихо подошла и села рядом на скамью, не говоря ни слова, — и он, вопреки обыкновению, не отпрянул и не отослал её прочь, а лишь молча протянул рубаху, чтобы она сама закончила последний, самый неровный стежок.

— Спасибо, — прошептала она, не уточняя, за что именно, — а он в ответ лишь хмыкнул, тем самым своим скептическим, слегка заинтересованным звуком, который она уже успела выучить наизусть, и вернулся к работе за конторкой, будто ничего не произошло.

Но с того утра что-то между ними неуловимо изменилось — не разговоры, не откровения, которых она так добивалась, а нечто более тихое и, пожалуй, более важное: она перестала чувствовать себя здесь чужой мебелью, которую терпят из вежливости.

Это, впрочем, не мешало ей продолжать попытки достучаться до правды.

— Магистр, — попыталась она в третий раз за то же самое утро, аккуратно расставляя вернувшиеся с полок свитки, — вы обещали объяснить.

— Я сказал «не сегодня», — отрезал он, не отрываясь от свитка, который перебирал за конторкой. Пальцы его двигались чуть резче обычного, выдавая напряжение, которое он старательно прятал за ворчливостью. — «Не сегодня» было неделю назад. Сегодня снова не сегодня.

— Так будет продолжаться вечно?

— Будет продолжаться, пока я не буду уверен, — отозвался он, и в голосе его прозвучало нечто похожее на извинение, спрятанное так глубоко, что почти неразличимое. — Уверенность — вещь дорогая, дитя. Особенно после того, что я видел в своей жизни.

Она подошла ближе, встала так, чтобы он не мог сделать вид, будто не замечает её, и понизила голос:

— Веста тоже молчит. Финн знает не больше моего. Единственный, кто, кажется, действительно понимает, что происходит, — это вы и комендант. И вы оба ведёте себя так, будто правда меня убьёт, стоит её произнести вслух.

Магистр наконец поднял взгляд — усталый, чуть покрасневший от многочасовой работы при свете свечей, — и в этом взгляде промелькнуло что-то, очень похожее на сочувствие.

— Иногда, дитя, — сказал он тихо, — правда убивает не того, кому её говорят. А того, кто её носит слишком долго в себе.

Она не сразу поняла, кого он имел в виду — себя, Дария или кого-то третьего, — но переспрашивать не стала: она уже понимала, что давить бесполезно. Старик умел закрываться так же плотно, как закрывались тяжёлые двери библиотеки на ночь, и ни один вопрос, ни одна попытка зайти с другой стороны не могли пробить эту стену.

Случай подслушать больше, чем ей полагалось, представился двумя днями позже — совершенно случайно, без всякого умысла с её стороны.

Она возвращалась поздним вечером из дальнего зала, куда относила стопку разобранных карт, и, уже подходя к кабинету магистра, услышала за неплотно прикрытой дверью два приглушённых голоса — его собственный и Дария, чей усталый, хрипловатый от долгой скачки тембр она уже успела запомнить достаточно хорошо, чтобы узнать сразу.

— ... и я не могу больше держать это в тайне бесконечно, — говорил магистр, и голос его звучал напряжённее, чем она когда-либо слышала. — Он должен знать, Дарий. Не через месяц, не когда сам сочтёт нужным вернуться с границы, а сейчас, пока...

Кира замерла у двери, боясь даже вздохнуть слишком громко, прижимая к груди стопку карт с такой силой, что края бумаги врезались в кожу.

— Ты не понимаешь, что это с ним сделает, — тихо, но резко ответил Дарий. — Ты не видел его после того, как... — голос его прервался, будто он сам не смог заставить себя закончить фразу.

— Именно поэтому я и говорю, что он должен узнать от нас, — настаивал магистр Орен, — а не наткнуться на неё случайно, безо всякой подготовки, когда однажды всё-таки вернётся в город. Ты представляешь, что случится, если он...