Эл Фрей – Грань. Хранительница I (страница 5)

Тепло, пахнущее старой бумагой, пылью и чем-то смутно похожим на воск, обволокло её, стоило переступить порог, — и на мгновение, всего на одно короткое мгновение, ей вдруг стало почти спокойно, будто сам этот запах, такой знакомый по родной университетской библиотеке, протянул тонкую, невидимую нить между этим чужим миром и тем, что она потеряла сегодня вечером у костра.

Дарий развернулся, чтобы уйти, — и Кира, не удержавшись, окликнула его в последний раз, чувствуя, как голос предательски садится:

— Вы хотя бы скажете, когда я снова увижу друзей?

Он замер спиной к ней на пару секунд — секунд, показавшихся ей неестественно долгими, будто он в этот момент боролся с чем-то внутри себя, что мешало ему просто повернуться и ответить прямо.

— Скоро, — ответил он, не оборачиваясь, и в этом единственном слове ей почудилась не столько уверенность, сколько отчаянная надежда самого Дария на то, что оно окажется правдой. — Насколько это будет возможно.

И ушёл, оставив её одну на пороге библиотеки — единственную из пятерых, кого мир, в который они все вместе провалились, решил забрать себе первой, — и Кира, глядя ему вслед, вдруг почувствовала, как всё то, что она держала в себе весь этот долгий, немыслимый день — страх, ссору, примирение, портал, дорогу, расставание с друзьями, — разом подступило к горлу тугим, невыносимым комом, и она едва успела зажмуриться, прежде чем магистр Орен, наблюдавший за ней с порога с неожиданно смягчившимся выражением лица, тихо произнёс:

— Ну будет, будет тебе. Заходи внутрь, дитя. Слёзы — они лучше при закрытых дверях, чем на пороге, где любой прохожий может решить, что у меня в библиотеке кого-то обижают.

И этот неожиданно тёплый, ворчливый тон — куда более человечный, чем любые вежливые формальности, — стал первой маленькой, почти незаметной трещинкой в той стене одиночества, что выросла вокруг Киры за последние несколько часов, и она, всё ещё дрожа, шагнула внутрь, туда, где её ждал новый, совсем не такой, каким она себе представляла, дом.

Глава 5

Внутри библиотека оказалась куда больше, чем можно было представить по скромному фасаду: залы уходили вглубь скалы ярусами, соединённые винтовыми лестницами и узкими мостками, а стеллажи поднимались так высоко, что верхние полки терялись в полумраке, куда не доставал свет ни одной из многочисленных ламп. Воздух здесь был плотным, почти осязаемым — смесь запаха старой бумаги, воска и чего-то ещё, чему Кира не могла подобрать названия, будто под слоем пыли веками копилось само время, спрессованное в тысячи страниц. Где-то в глубине этого каменного лабиринта капала вода, отдаваясь гулким, тягучим эхом, и Кира, задирая голову, пыталась разглядеть, где заканчиваются полки и начинается сама скала, — но взгляд тонул в темноте задолго до того, как находил ответ.

— Спальня — там, — магистр Орен махнул рукой в сторону узкой лестницы, ведущей вниз, даже не оборачиваясь на Киру, и голос его гулко разнёсся между стеллажами, спугнув откуда-то сверху шорох, похожий на крылья ночной птицы. — Работа начинается на рассвете, заканчивается, когда я скажу, что закончена. Библиотека не терпит опозданий и не прощает грязных рук на страницах.

— А что я вообще должна делать? — спросила Кира, стараясь не отставать от его быстрого, несмотря на возраст, шага, и чувствуя, как каждый её шаг отдаётся неприлично громким эхом на фоне тишины, царившей в этих залах, — будто библиотека сама возмущалась вторжением чужого, неуверенного звука.

— То, что скажут, — отрезал он, не оборачиваясь. — Разбирать, подшивать, переносить, стирать пыль там, где я укажу. Ничего сложного для того, кто умеет слушать.

Комната, отведённая ей, оказалась крошечной каморкой под самой нижней лестницей — узкая кровать, застеленная грубым, но чистым покрывалом, деревянный таз для умывания, огарок свечи в жестяном подсвечнике и одно-единственное, почти игрушечное окошко под самым потолком, сквозь которое утром пробивалась узкая полоска света. Кира легла в ту ночь не раздеваясь, слишком измученная, чтобы думать о чём-то, кроме того, как гулко колотится в груди собственное сердце в этой каменной тишине, — и уснула, кажется, ещё до того, как успела додумать хоть одну связную мысль.

Первое утро началось задолго до рассвета — с холодной воды вместо умывания, обжёгшей руки до самых костей и разом прогнавшей остатки сна, с куском чёрствого хлеба вместо завтрака, который она жевала, сидя на краю узкой кровати и чувствуя себя куда более потерянной, чем накануне вечером, и с длинного списка полок, которые следовало разобрать до полудня, — список этот оказался написан незнакомыми, витиеватыми символами, которые она, к собственному изумлению, прочитала без малейшего труда, будто знала этот язык всю жизнь, просто забыла об этом до сегодняшнего утра.

Помощница библиотекаря, немолодая женщина по имени Веста — сухая, с туго стянутыми в узел седеющими волосами и руками, покрытыми въевшимися чернильными пятнами, — показала ей основы работы сухо, без единого лишнего слова, будто выполняла неприятную повинность, а не обучала новенькую. Она двигалась между стеллажами с той уверенной, почти механической быстротой человека, проведшего в этих стенах не один десяток лет, и каждое её движение — снять свиток, развернуть, оценить состояние переплёта одним быстрым взглядом, поставить обратно — казалось Кире маленьким священнодействием, смысла которого она пока не понимала.

— Не задерживайся у стеллажей с синей меткой, — предупредила Веста, кивнув на дальний угол зала, отгороженный низкой цепью, за которой темнота казалась гуще, чем где-либо ещё в этом и без того сумрачном помещении. — Это не для тебя.

— Почему? — не удержалась Кира, чувствуя, как любопытство на мгновение пересиливает усталость.

— Потому что магистр так сказал, — отрезала Веста тоном, не терпящим продолжения разговора, и вернулась к своим делам с той же сухой методичностью, оставив Киру наедине с этим глухим, необъяснимым запретом и собственным, разрастающимся раздражением от того, как много всего в этом мире решалось «потому что кто-то так сказал», без единого объяснения для неё самой.

День тянулся медленно — куда медленнее, чем любой из университетских дней, к которым она привыкла. Кира разбирала свитки, стирала пыль с обложек, ощущая под пальцами шершавую, потрескавшуюся от времени кожу переплётов, вслушивалась в редкие разговоры сотрудников библиотеки — тех немногих, кто здесь работал, — но те, стоило ей приблизиться хотя бы на несколько шагов, либо замолкали вовсе, либо переходили на приглушённый шёпот, от которого у неё каждый раз неприятно сжималось внутри что-то тревожное и одинокое. Она ловила на себе быстрые, оценивающие взгляды — не враждебные, но настороженные, будто на неё смотрели как на нечто хрупкое и одновременно опасное, способное взорваться в любой момент, стоит неправильно повернуться.

К обеду она уже отчётливо чувствовала то самое ощущение, которое преследовало её с момента приезда в Астерию: она здесь не гостья и не пленница — она нечто среднее, что-то, чему пока не придумали название и потому предпочли просто спрятать подальше от чужих глаз, будто неудобный вопрос, который проще не задавать вслух.

Обедала она в одиночестве, на краешке длинного стола в маленькой каморке при кухне, — простой суп, ещё один кусок хлеба, кружка тёплого, слегка горчащего травяного отвара, — и, глядя в пустую тарелку, вдруг с такой силой затосковала по гулу университетской столовой, по глупым шуткам Игоря, по тому, как Соня всегда крала половину её десерта под предлогом «просто попробовать», что к глазам подступили слёзы, которые она заставила себя сморгнуть прежде, чем они успели скатиться по щекам.

— Простите, — обратилась она после обеда к молодому помощнику библиотекаря, разбиравшему неподалёку стопку старых, потрёпанных карт, — а почему все так... сторонятся меня?

Парень — кажется, его звали Финн, невысокий, с копной непослушных рыжеватых волос и чернильным пятном на щеке, оставленным, судя по всему, неосторожным движением пера, — оглянулся быстро, будто проверяя, не услышит ли кто, и понизил голос почти до шёпота, наклонившись чуть ближе:

— Никто ничего не говорил в открытую. Просто магистр велел держаться от тебя на расстоянии, пока сам не разберётся, кто ты такая. А магистра тут слушаются даже те, кто ему не подчиняется напрямую, — он снова взгляд метнул через плечо, — и, честно говоря, мне кажется, даже комендант Дарий его слушается в этом вопросе, а такое я видел нечасто.

— А сам ты как думаешь, кто я? — спросила Кира, чувствуя, как в груди что-то сжимается в тревожном, почти отчаянном ожидании хоть какого-то ответа, пусть даже неполного.

Финн посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом — не враждебным, скорее осторожным, как смотрят на что-то, способное оказаться и сокровищем, и опасностью одновременно, и в этом взгляде Кира вдруг увидела не насторожённость чужака, а что-то куда более человеческое — сочувствие, смешанное с собственным, неудовлетворённым любопытством.

— Не знаю, — признался он наконец, понизив голос ещё сильнее. — Но комендант лично привёз тебя сюда и лично попросил магистра присмотреть. За обычных новеньких так не переживают, поверь мне — я видел, как сюда попадали разные люди, но никогда — чтобы сам комендант города оставлял такие распоряжения шёпотом, будто боится, что его подслушают стены.