Эл Фрей – Грань. Хранительница I (страница 3)

Город открылся им внезапно — за поворотом ущелья, будто вырубленный прямо в скале. Астерия поднималась уступами, ярус за ярусом: нижний, тёмный от старой копоти, весь в переплетении торговых рядов и жилых кварталов; средний — с широкими улицами, казармами и шпилями Академии, различимыми даже издалека; и верхний, куда взгляд скользил дольше всего, — крепость на самой вершине скалы, с флагом, который не удавалось разглядеть на таком расстоянии, но который явно значил здесь очень многое. Стены города были испещрены шрамами — не декоративной резьбой, а следами настоящих осад: где-то камень был грубо залатан, где-то так и остался щербатым, будто город намеренно не стирал память о том, что пережил.

— Дом, — коротко сказал Дарий, и в этом единственном слове прозвучало что-то, чего не было слышно в его голосе прежде — не гордость, скорее усталая привязанность человека, который слишком много раз чуть не потерял это место, чтобы говорить о нём легко.

Ворота — тяжёлые, окованные железом, с полустёршимися от времени рунами по краю — раскрылись перед ними, пропуская сначала стражу, узнавшую коменданта издалека, потом всадников. Внутри город оказался куда более живым, чем можно было представить по мрачным стенам снаружи: пахло хлебом и дымом, кто-то кричал, торгуясь на рынке, дети, куда более закалённые войной, чем дети из мира Киры, гоняли самодельный мяч прямо у стен казарм, не обращая внимания на патрули. Жизнь здесь не остановилась из-за войны — она просто научилась течь рядом с ней, как река рядом со старым руслом.

Дарий вёл коня медленно по узким улочкам, то и дело поглядывая через плечо на своих неожиданных подопечных — но взгляд его снова и снова, будто против воли, соскальзывал к одной точке в группе: к тёмным волосам, к упрямому развороту плеч, к тому, как Кира держала спину прямо, даже устав от долгой дороги. Каждый раз он тут же отводил глаза, точно обжигался о собственную память.

«Не может быть, — думал он, в который уже раз за день. — Просто похожа. Мир велик, лица повторяются, это ничего не значит».

Он повторял себе это, наверное, в десятый раз, когда они проезжали мимо фонтана на главной площади — старого, потрескавшегося, но всё ещё работающего, с полустёршейся фигурой женщины в центре, — и не верил себе ни на секунду. Он знал это лицо. Знал так, как знают то, что снится годами и никогда до конца не забывается: разлёт бровей, упрямую складку у губ, привычку чуть склонять голову набок, когда что-то не даёт покоя. Он видел это лицо в последний раз много веков назад — и видел его мёртвым, в свете совсем других факелов, в совсем другой тишине.

Он остановил коня у развилки, где одна дорога вела наверх, к казармам Академии, а другая — вниз, к скромному зданию с высокими узкими окнами, за стеклом которых даже сейчас, в сумерках, теплился свет — библиотека.

— Люцифер сейчас на границе, — произнёс он вслух, скорее для себя, чем для спутников, и в голосе его послышалось что-то похожее на облегчение. — Это к лучшему. У меня есть время.

— Время для чего? — не поняла Кира, останавливая коня рядом с его.

Дарий посмотрел на неё — теперь уже прямо, не пряча взгляда, впервые за весь день, — и во взгляде этом было столько всего разом: узнавание, вина, страх и что-то похожее на сожаление наперёд, — что она невольно попятилась в седле.

— Время, чтобы решить, что с вами делать, — ответил он ровно, беря себя в руки. Он повернулся к остальным. — Ваших друзей я отправлю в Академию Стражей. Там их научат защищать себя и город, там от них будет польза — и там, что немаловажно, они будут в относительной безопасности.

— А я? — тихо спросила Кира, уже почти зная, каким будет ответ, — по тому, как он снова, в который раз, отвёл глаза.

— А ты пойдёшь в библиотеку, — сказал Дарий, кивая в сторону здания с узкими окнами. — Магистру Орену давно не помешали бы лишние руки.

Несколько секунд на площади стояла тишина — та самая, обманчивая тишина, что бывает перед тем, как что-то неминуемо взорвётся, — а затем взорвалось сразу со всех сторон.

— Нет, — резко сказал Артём, разворачивая коня так, чтобы оказаться прямо напротив Дария. — Нет, вот тут вы, простите, ошиблись. Мы никуда не разъезжаемся. Мы уже потеряли дом, свой мир, всё, что было привычным, — и вы хотите, чтобы мы вдобавок ко всему потеряли ещё и друг друга?

— Артём прав, — тут же поддержал его Максим, и в голосе его, обычно спокойном, впервые за день прорезалась настоящая, неприкрытая злость. — Мы пятеро — всё, что у нас осталось от прежней жизни. Вы не имеете права нас разделять просто потому, что вам так удобнее.

— Особенно её, — добавил Игорь, кивая на Киру с той решительностью, что удивила даже его самого. — Почему именно Киру — отдельно? Что происходит? Мы имеем право знать, раз уж вы решаете за нас, как жить дальше в вашем мире.

Соня, до этого молчавшая, судорожно вцепилась в рукав Кириной куртки, будто одним этим жестом могла помешать любому разделению.

— Я никуда её не отпущу одну, — тихо, но твёрдо сказала она, и в голосе её прозвучало то же упрямство, что двигало ею во время вчерашней ссоры у костра — только теперь оно было направлено не против Киры, а целиком в её защиту. — Мы обещали друг другу держаться вместе. Мы только что чуть не потеряли всё — я не позволю, чтобы нас теперь растащили по разным углам вашего города, будто мы багаж, который распределяют по полкам.

Дарий слушал их, не перебивая, и по мере того как голоса нарастали, лицо его становилось всё более непроницаемым — той особой, отработанной веками маской человека, привыкшего командовать войсками, а не спорить с растерянными подростками из другого мира. Когда Соня закончила, он выждал короткую паузу, а затем заговорил — тихо, но так, что каждое слово будто придавливало площадь к земле весом собственной неотвратимости.

— Вы правы в одном, — сказал он. — Я действительно решаю за вас. Не потому, что мне так удобнее, а потому, что я комендант этого города, и любое решение, касающееся пятерых чужаков, появившихся из ниоткуда посреди активной войны, — это моя прямая обязанность, а не вопрос для голосования. Вы оказались в мире, где прорывы границы убивают десятками, где каждый человек либо приносит пользу, либо становится обузой, которую приходится защищать ценой чужих жизней. Я могу поселить вас всех вместе, если вам так спокойнее, — но тогда, при первом же серьёзном прорыве, вы все умрёте вместе, потому что ни один из вас не будет знать, как за себя постоять. Или вы можете разойтись туда, где вам действительно помогут выжить — Академия даст вашим друзьям оружие и умение им пользоваться, библиотека даст Кире знание, которое, подозреваю, понадобится ей куда быстрее, чем любому из вас меч. Выбор за вами. Но если вы выберете держаться вместе назло здравому смыслу — я не стану впредь тратить людей и время города на то, чтобы вытаскивать вас из передряг, в которые вы неминуемо влезете сами. Решайте быстро. У меня нет ни минуты на уговоры.

Слова его повисли над площадью, тяжёлые и холодные, как сама крепость на вершине скалы, и Кира почувствовала, как её друзья, один за другим, сникают под этой спокойной, непреклонной угрозой куда быстрее, чем от любого крика.

— Он ведь не шутит, — тихо сказал Максим, обменявшись взглядом с Артёмом.

— Конечно не шутит, — так же тихо ответил тот, и вся его недавняя решимость сдулась, сменившись куда более трезвой, взрослой тревогой. — Посмотри на этот город. Здесь не шутят такими вещами.

Соня всё ещё держала Киру за рукав, но хватка её ослабла, а в глазах вместо прежней решимости появилось загнанное, беспомощное отчаяние человека, понимающего, что бороться дальше — значит рисковать не только собой.

— Кира, — прошептала она, — я не хочу, чтобы тебя куда-то отправляли одну...

— Я знаю, — так же тихо ответила Кира, чувствуя, как в груди одновременно поднимаются благодарность за эту преданность и совершенно иное, куда более взрослое понимание: спорить с человеком, который только что абсолютно спокойно, без единой эмоции в голосе, обрисовал им цену собственного упрямства, — не просто бесполезно, а по-настоящему опасно. — Но он прав. Мы ничего не знаем об этом мире. Если с кем-то из вас что-то случится, потому что я хотела, чтобы мы обязательно держались вместе, — я себе этого никогда не прощу.

Она обвела взглядом всех четверых — Максима, тихо кивнувшего в знак согласия ещё до того, как она договорила; Артёма, всё ещё хмурого, но уже явно смирившегося; Игоря, отвернувшегося к городу, будто ему было слишком тяжело смотреть на неё в этот момент; и, наконец, Соню, чьи пальцы наконец разжались на рукаве её куртки.

— Хорошо, — сказала Соня едва слышно. — Но обещай, что мы будем видеться. Что это не значит — навсегда порознь.

— Академия и библиотека находятся в одном городе, — впервые за весь разговор, будто снисходя, вставил Дарий, и в тоне его прозвучало нечто похожее на едва уловимое смягчение, — не на разных континентах. Никто не запрещает вам видеться в свободные часы, если, конечно, вы их заслужите усердной учёбой.

Это короткое, почти неохотное уточнение будто разрядило воздух над площадью — не до конца, но достаточно, чтобы Максим устало улыбнулся, а Игорь, обернувшись, наконец кивнул в знак того, что принимает неизбежное.