Эл Фрей – Грань. Хранительница I (страница 1)

Эл Фрей

Грань. Хранительница I

Глава 1

Костёр трещал так, будто спорил с кем-то невидимым, и Кира протянула к нему руки, хотя вечер был совсем не холодным — просто ладони предательски похолодели, а огонь казался единственной вещью в мире, способной вернуть им тепло.

Поляна, которую они облюбовали ещё в прошлом году, пряталась в получасе ходьбы от турбазы — достаточно далеко, чтобы не мешать никому музыкой, и достаточно близко, чтобы не бояться заблудиться в темноте. Сессия наконец закончилась, последний зачёт был сдан утром, и вечер задумывался как награда: шашлыки, гитара, которую так никто и не расчехлил, разговоры ни о чём и обо всём сразу. Всё должно было быть легко. Просто, весело, беззаботно, как в прошлом году и позапрошлом, — но привкус во рту у Киры сейчас был какой угодно, только не праздничный.

Всё началось с ерунды — с той самой мелочи, из-за которой потом стыдно вспоминать, что вообще успела повыситься голос.

— Ты вообще меня слушаешь? — резко спросила Соня, отрываясь от телефона, который до этого безуспешно искала сеть. — Я не просто так спросила, Кира. Мне правда нужно было, чтобы ты поехала со мной в понедельник, а не «я подумаю» в сотый раз за месяц.

— Соня, я же сказала — я не отказываюсь, мне просто нужно сначала понять расписание пересдач, — попыталась объяснить Кира, чувствуя, как внутри у неё нарастает то знакомое, тянущее раздражение, которое всегда появлялось, стоило Соне вложить в голос эту особую, требовательную интонацию.

— Тебе всегда сначала нужно что-то понять, — фыркнула Соня, и в голосе её прозвучала не просто обида, а нечто куда более давнее, копившееся, судя по всему, не один месяц. — А по факту у тебя каждый раз находится причина, лишь бы не брать на себя обязательство. Как будто боишься, что если пообещаешь — придётся отвечать.

— Это вообще не про обязательства, — вспыхнула Кира, чувствуя, как щёки заливает жаром, вовсе не имеющим отношения к костру. — Это про то, что у меня, в отличие от некоторых, есть ещё три хвоста, которые нужно закрыть, прежде чем я вообще смогу планировать хоть что-то на следующей неделе!

— Ой, да брось, — закатила глаза Соня. — Просто скажи прямо, что тебе неинтересно. Не нужно прикрываться сессией каждый раз, когда не хочешь никуда со мной ехать.

— Соня, это уже даже не смешно, — процедила Кира, поднимаясь на ноги так резко, что чуть не опрокинула свою собственную кружку с недопитым чаем. — Я устала, что каждый мой отказ переводится тобой в обвинение. Мне надоело оправдываться за то, что у меня есть своя жизнь, кроме твоих планов.

— Кира... — начал было Максим примирительным тоном, но она уже не слушала.

Слова вырвались раньше, чем она успела их обдумать, и, произнеся их, Кира вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает совсем не гнев, а что-то куда более постыдное — обида, смешанная со стыдом за то, что не сдержалась, что снова, как и месяц назад, дала волю тому раздражению, которое копилось внутри неё куда дольше, чем один этот разговор о поездке в понедельник. Она резко развернулась и, ни на кого не глядя, отошла от общего круга к костру, усевшись чуть в стороне — достаточно близко, чтобы не выглядеть окончательно ушедшей, но достаточно далеко, чтобы дать понять: говорить с ней сейчас не стоит.

За спиной повисла неловкая, вязкая тишина — та самая, которая всегда возникает, когда в компании друзей кто-то срывается, а остальные не знают, чью сторону принять, чтобы не разрушить хрупкое равновесие вечера.

— Может, тебе просто пойти извиниться, — тихо сказал Игорь, обращаясь то ли к Соне, то ли к самому себе, — пока всё не испортилось окончательно.

— Пусть сначала сама остынет, — так же тихо ответила Соня, хотя в голосе её уже не было прежней уверенности — скорее сожаление, которое она пока не готова была признать вслух.

Кира сидела у костра одна, обхватив колени руками, глядя в огонь и чувствуя, как медленно, помимо воли, накатывает раскаяние — она понимала, что перегнула палку, что дело было вовсе не в расписании пересдач, а в том давлении, что копилось в ней все последние недели: усталость от сессии, недосып, тревога перед новым семестром, — всё это выплеснулось не на ту причину и не в то время. Она смотрела на пламя и не могла бы объяснить, почему взгляд то и дело соскальзывал в темноту за границей света костра, будто там, среди деревьев, было что-то, что она давно должна была заметить, но никак не могла вспомнить, что именно.

Первым к ней подсел Максим — молча, без единого слова, просто опустился рядом на траву, будто одним своим присутствием хотел сказать, что не собирается делить компанию на два лагеря.

— Знаешь, — сказал он через некоторое время, глядя не на неё, а на огонь, — вы обе сейчас немного не в себе. У Сони тоже сессия была не сахар, если ты не заметила. А ты вымотана так, что вот-вот сама себе на ногу наступишь.

— Я знаю, — тихо призналась Кира, чувствуя, как ком в горле немного отпускает от одной этой простой, необидной фразы. — Просто иногда кажется, что я задыхаюсь от того, сколько всего нужно решить, а она делает вид, будто это так же просто, как выбрать, во что одеться.

Следующим подошёл Артём — уселся по другую сторону от неё, протянув банку газировки, которую она не просила, но взяла с благодарностью, просто чтобы занять чем-то дрожащие руки.

— Она отойдёт, — сказал он уверенно. — Вы обе слишком упрямые, чтобы долго дуться. Через десять минут будете снова ржать над чем-нибудь, как обычно.

Кира слабо улыбнулась, чувствуя, как немного отпускает то напряжение, что сковало плечи с самого начала ссоры. Последним, спустя ещё несколько минут, подошёл Игорь — уже без прежней бутылки, зато с виноватой полуулыбкой, которая выдавала: он успел перекинуться парой слов с Соней и хотел бы, чтобы вечер снова стал таким, каким задумывался.

— Она правда переживает, что перегнула, — тихо сказал он. — Просто гордость не позволяет подойти первой. Ты же её знаешь.

— Знаю, — вздохнула Кира, чувствуя, как усталость смешивается с почти нежным раздражением, какое бывает только по отношению к самым близким людям. — Мы обе хороши.

И тут, будто в подтверждение слов Игоря, из темноты, не глядя ни на кого, к костру подошла сама Соня — молча опустилась на своё прежнее место, всё ещё немного напряжённая, но уже без прежней колючести во взгляде.

— Прости, — сказала она первой, разглядывая пламя, будто ей было легче произнести это, не глядя Кире в глаза. — Я знаю, что ты не отказываешь мне назло. Просто иногда мне кажется, что все вокруг куда-то торопятся с жизнью, а я одна застряла на месте, и это... в общем, это не про тебя было, а про меня.

— Прости и ты меня, — так же тихо ответила Кира, чувствуя, как в груди становится легче — гораздо легче, чем от любых оправданий насчёт расписания пересдач. — Я не должна была срываться. Ты права, я правда иногда прячусь за формулировками, лишь бы не брать на себя лишнее. Но с тобой я поеду. В понедельник. Обещаю уже сейчас, без всяких «я подумаю».

Соня благодарно улыбнулась, и между ними в один миг растаяло всё то неловкое напряжение, что повисло над поляной последние двадцать минут, — а вместе с ним, кажется, растаяла и часть той тяжести, что копилась в Кире весь этот вымотанный сессией месяц.

Разговор тем временем перетёк в привычное русло — все пятеро снова собрались тесным кругом у костра, кто-то вспоминал последнюю сессию, кто-то строил планы на лето, Артём в очередной раз доказывал, что путешествие автостопом — это не сумасшествие, а «единственный честный способ увидеть мир», а Соня, всё ещё немного смущённая недавней ссорой, старательно смеялась над каждой его шуткой чуть громче обычного, будто хотела наверстать упущенное за эти двадцать минут раздора.

Никто из них не заметил, как воздух над поляной, чуть в стороне от костра, начал мерцать — едва уловимо, почти неотличимо от игры теней, будто кто-то протёр стекло между мирами и забыл вытереть разводы.

— Смотрите, — тихо сказала Соня, поднимаясь со стула так резко, что он опрокинулся.

Все обернулись одновременно. Мерцание уже нельзя было списать на игру света: воздух в паре метров от них слоился, как нагретое марево над асфальтом, только не размывал контуры, а, наоборот, будто прорезал в пространстве аккуратную щель — с рваными, светящимися синеватым краями.

— Это что за фигня, — севшим голосом сказал вернувшийся с углями Игорь, замерев на полпути к костру.

Свет — холодный, ровный, ничем не похожий на пламя костра, — стремительно ширился, затягивая в себя пространство поляны, как воронка затягивает воду в сливе. Кира почувствовала, как по коже пробежала волна мурашек, не имеющая никакого отношения к вечерней прохладе, и инстинктивно шагнула ближе к остальным — туда же, ближе к Соне, будто недавнее примирение вдруг стало важнее всего на свете перед лицом того, что разворачивалось перед ними.

— Отходим! — закричал Артём, вскакивая на ноги, и в голосе его, обычно уверенном до самоуверенности, впервые за весь вечер прозвучал неприкрытый, почти детский страх. Но было поздно.

Воронка дёрнулась, будто выдохнула, и рванулась вперёд — не к ним, а вокруг них, одним движением очертив всю компанию разом. Кира успела схватить Максима за рукав куртки, услышала, как вскрикнула Соня — тот самый крик, что мгновение назад был обидой, а теперь стал чистым, животным ужасом, — увидела, как Игорь роняет в траву пакет с углями, потянулась к нему свободной рукой, будто это могло что-то изменить, — а потом мир вокруг попросту исчез, будто кто-то одним движением стянул со стола скатерть вместе со всей посудой.