Екатерина Владимирова – За гранью снов (СИ) (страница 83)

С ним были мысли. Беспощадный поток бессвязных и иррациональных мыслей, задающих всегда одни и те же вопросы, — почему, зачем, за что? — и всегда ни одного ответа на них.

А еще с ним пребывала боль. Он никогда не думал, что будет так больно. Физическая боль не была так страшна, как эта. Тихая, немая боль сердца, где-то глубоко внутри, разрывающая его пополам. Он знал, что такое боль — разная, он привык к ней, когда был рабом, он причинял ее другим, когда стал господином.

Он знал о боли почти всё. Он отрекся от нее, надев на голову венец Князя, никогда не думая, что испытает ее вновь. И сейчас пытался от нее отречься снова. Уничтожить, убить, забыть. Излечиться. Как от болезни, едкой и разрушительной. Но не мог. Заглушая потоки мыслей алкоголем, уже неосознанно, не думая ни о чем, вспоминал ее. Ту, что эту боль ему причинила. Шелковистые черные волосы, выразительные зеленые глаза и упрямый подбородок. Хрупкое тело в его объятьях… и Карим Вийар рядом с ней! Выпивал еще и еще, глоток за глотком, залпом, не чувствуя ни удовольствия, ни насыщения, только чтобы избавиться от воспоминаний. Скорее, немедленно, он сможет справиться с этим!

Но они не отпускали. Они пребывали с ним с момента, как он покинул Багровый мыс. В машине, когда он, выскочив из дома, сел за руль и, никому ничего не сказав, умчался в неизвестном направлении, тоже. Это потом он понял, что неосознанно мчался в сторону аэропорта. Да, именно так, правильно. Улететь от яростных мыслей и неправильных чувств, которые он не должен был испытывать, но вопреки разуму и собственным принципам испытывал к рабыне. Уйти, исчезнуть, не видеть и не знать. Никогда бы не знать ее!..

Чертыхался, матерился, гнал всё быстрее, не ощущая скорости, чувствуя насыщения холодным осенним воздухом, бьющим в лицо сквозь приоткрытое окно автомобиля. Бросил машину прямо на стоянке, даже не поставив ту на сигнализацию. Стремительно кинулся к пилоту и сказал тому, чтобы он готовился к отлету, а тот, видя, что босс не в настроении, спорить не стал.

— Куда? — коротко поинтересовался он.

А где можно скрыться от боли, что так неожиданно сковала сердце.? Где избавиться от презрения? Где можно восстановить доверие и забыть о то, чему стал свидетелем? Где вновь обрести веру в кого-то?

— Плевать, куда лететь, — сквозь зубы прошипел Штефан, поднимаясь на борт. — Пошевеливайся!

Лететь в неизвестном направлении было невозможно, и, как только сел в кресло, сообщил пилоту, чтобы тот держал курс на Дублин, там у Кэйвано был коттедж, где можно укротить собственные чувства, забыв, что они вообще проявились. После стольких лет тишины. Забыть то, что вспоминалось с таким трудом.

Но в личном самолете почему-то всё напоминало ему о ней. О предательнице и изменнице, поправшей его доверие. Ведь он никогда никому не доверял. Димитрию Мартэ, если только. А она… ей он доверился. Впервые за столько лет! Она даже представить не могла, насколько это трудно, — довериться кому-то вновь! Откуда ей было это знать? Он Князь и не должен показывать свою слабость, и уж тем более, глупость. Князья всегда коварны и жестоки, грубы и бессердечны, сильны, а потому всевластны. Так его учили. Это он и запомнил. Слабым, как и глупцам, не было в этом мире места. А он показал ей и то, и другое. Слабый, наивный глупец, которого обвели вокруг пальца. Князёк, упорно называющий себя его другом, и рабыня, заявившая, что ее слову можно верить. Предатели. Оба.

Он пытался отключать сознание, проваливаясь в сон без сновидений, но просыпался. Заглушал задворки памяти алкоголем, который столь рьяно употреблял с момента посадки в самолет, но ничего не помогало.

Не думать о ней он не мог. И о том, что произошло, тоже. О том, что он сделал. Он не мог осознать, что, именно сделал не так, — ведь хозяин и не такое мог сотворить с изменившей ему рабыней, но понимал, что совершил нечто плохое. Что-то, что в момент первого удара… только занесения кнута над ее обнаженной спиной разверзло между ними пропасть, непроходимую, роковую и глубокую. Такую же, какой была рана в его сердце.

Он не думал, о том, какую причиняет ей боль, когда кнут вновь и вновь с упорным постоянством, заданным его рукой, опускался на ее обнаженную спину. Он не слышал ее крики, очень скоро перешедшие в стоны и полустоны, а затем и вовсе… в молчание. Он продолжал терзать ее плоть, пока в глазах не перестало рябить. Ее молчание он воспринял по-своему. Она даже не пытается оправдать себя! Разозлился. Кричал на нее и вынуждал смотреть себе в глаза, чтобы в зеленых помутневших омутах увидеть правду.

Наверное, он еще верил во что-то… Или уже потерял веру во всё? Он лишь желал добиться от нее правды, услышать ее историю, ее версию… Он желал выбить из нее признание, если потребуется. И он добился своего. Она сказала ему правду.

— Ненавижу!..

И он чувствует, что уже себя не контролирует. Глаза наливаются кровью и яростью от осознания уже не ее вины, а собственного бессилия. Перед ней. Он вдруг понимает — он совершил ужасное, непоправимое деяние. И продолжил его совершать до тех пор, пока ее истерзанное тело недвижимо не повисло на цепях.

Он ненавидел ее в тот момент. Он ненавидел в тот момент себя. Еще больше, чем ее. За то, что она вынудила его вновь почувствовать боль. И об этой боли не забыть, залечив раны плоти, эта боль останется с ним навсегда, пока не зарубцуется сердце и вновь не заледенеет душа.

Слишком сильное чувство — ненависть. Оно способно застилать глаза, от него теряют разум, совершают глупости. Оно может возникнуть стихийно, почти спонтанно. Его невозможно контролировать или убедить себя в том, что ненавидишь. Ее ненависть была искренней и неподдельной. Холодная, как лед, и твердая, как сталь. Она читалась в потемневших от боли глазах, в каждой дрожащей морщинке, в трясущихся губах, с силой поджатых. И он видел всё это. Вот теперь она не лгала. И он, ненавидя себя и ее, мечтал о том, чтобы не знать этой правды.

Он медленно уничтожал ее, выбивая из памяти прикосновения другого мужчины и оставляя на их месте следы его касаний. Жестких и беспощадных прикосновений его кнута. Только почему он не почувствовал удовлетворения? От ее мести!? Может, потому, что не это ему было нужно. Но это он из нее выбил.

И в отчаянной ярости, в лютой злобе и злости на самого себя он обрушил на нее еще несколько ударов. Но Кара и тогда не произнесла больше ни слова. А он чувствовал себя совершенно разбитым. Будто вновь очутился в большом зале экзекуций на коленях перед своим первым хозяином. И снова боль, раздирающая на части. Но он тогда терпел ее, он ведь привык к ней! А сейчас… боль была настолько сильной и настолько ощутимой, до дрожи в кончиках пальцев, что у него едва не подкосились ноги. Чтобы удержаться на ногах, он коснулся носком туфли ее тела, с ничего не выражающей миной на лице, повернулся к слугам и рыкнул им приказания и желание удовлетворить свою похоть с ней. Он знал, что каждого потом убьет медленно и жестоко, если только кто-то исполнит его приказ, но все равно давал столь резкие указания, выходя из зала.

Он себя тогда уничтожил, а не ее. Именно — себя. Вместе с ней.

И от боли убегал в Дублин. Запивал боль алкоголем, надеясь, что тот поможет ему забыться и забыть. Хотя бы не думать о ней. О том, что она сделала, о том, что сделал он. Потом станет легче. Она всего лишь рабыня. Предательница, к тому же. И она понесла заслуженное наказание. В чем его можно упрекнуть? Каждый хозяин на его месте поступил бы так, а может, и сослал бы девчонку в колонию на вечные муки. А он… всего лишь нарушил многовековые традиции дома Кэйвано. Продал свою рабыню другому хозяину.

Он думал, что забудется, сотрется из памяти, уничтожится и пройдет. Но не проходило.

Один день сменял другой так же, как мысли в его голове сменяли одна другую. Первый день, второй, третий… Пустой одинокий коттедж, снующие туда-сюда слуги, алкоголь и вечерние вылазки в город, чтобы расслабиться. Пить… напиваться до состояния, когда мыслям нет места в голове, занятой вином и ароматом женских тел. Напиваться и упиваться тем, что ему предлагали другие, но не могли его удовлетворить.

Тот бар бы очередным среди тех, что он посетил, заливая чувства чем-то более крепким и забываясь в объятьях красоток. Они танцевали перед ним, расставляя ноги так широко, что было видно тонкое кружево трусиков. Они кружили вокруг него, как мошкара, надоедливая и настырная, жужжа, проникающая в мозг. Они ласкали его слух сладкими словами и дразнили тело нежностью прикосновений. Но ему было плевать, пока он не увидел ее. Девушка у шеста танцевала, будто соблазняя, плавно двигаясь в такт музыке. И она была так похожа на нее! Черные волосы, гладкой волной струящиеся по плечам и спине. Завораживающие глаза неизвестного ему цвета. Но это ведь не так и важно, если он закроет глаза, то может представить, что они зеленые. Тонкий стан, выгибающийся ему навстречу. Как у нее. И крик, срывающийся с губ. Или ему лишь показалось?

Она игриво улыбнулась, увидев его жадный взгляд и поймав его в плен, и больше не отпустила.

А он смотрел лишь на нее. Так похожую на ту, что он оставил в замке.

Она подошла к нему без предложения с его стороны, когда танец закончился. А он, развалившись в кресле, так и не двинулся с места, из-под опущенных век наблюдая за ее приближением.