Екатерина Владимирова – За гранью снов (СИ) (страница 82)

— Кто она такая? — спросил вдруг женский голос, и я заметила, что в комнату вошла невысокая женщина в простом темно-сером платье с перевязанным на поясе фартуком. — Новая рабыня?

— Похоже на то, — хмуро отозвался мужчина, продолжая смотреть на меня. Очень странным взглядом.

А я в свое время пыталась, в свою очередь, сквозь пелену рассмотреть его. Высокий, плотно сложенный, с темными волосами и носом с горбинкой. Лицо мрачное, а плотно сжатые губы и сведенные к переносице брови не придают облику серийного убийцы привлекательности. Дружелюбия от подобного экземпляра добиться будет очень сложно. Но разве меня это должно касаться?

— Димитрий не сказал точно, — подала голос женщина, — он купил ее у… Штефана Кэйвано?

Губы мужчины сжались еще плотнее.

— Что настолько странно, что с трудом верится, — бросил он и двинулся к двери.

— Кэйвано не продают своих рабов! — воскликнула женщина, которую Мартэ назвал Рослин.

— А этот… продал, — не оборачиваясь, сказал мужчина. — Темная история, — пробормотал он и скрылся.

Я увидела его удаляющуюся спину, но по-прежнему не произнесла ни слова. Женщина подошла ко мне ближе, рассматривая мое израненное лицо и тело в кровоподтеках.

— Что же ты сделала, девочка? — проговорила она, не требуя ответа и ни к кому явно не обращаясь.

Я не ответила, просто не смогла. А внутри меня, нарывая болью, кричала душа — полюбила зверя.

То, что происходило потом, я помню с трудом. Помню, как появились девушки-служанки, раздели меня, пытаясь не причинить боль, а все время постанывала не в силах сдержаться. Обмыв, они переодели меня в простое хлопчатобумажное платье и перевязали раны и наложили примочки. Аккуратно и бережно, стараясь лишний раз не вызвать во мне боль. Приказ Димитрия Мартэ? А с каких это пор господа заботятся о том, чтобы их раб не испытывал боли?

— Метку нужно будет уничтожить, — коротко проговорила Рослин, проводя рукой по моему плечу. — Но не сейчас, конечно, — быстро добавила она, — а когда ты будешь готова.

Я готова сейчас! могла бы выкрикнуть я. Я не желаю больше принадлежать ему! Но я промолчала.

Оставив на столе поднос с едой, все девушки, кроме Рослин, вышли. Женщина подошла ко мне, глядя на меня очень внимательно, даже пристально. В любой другой ситуации я бы смутилась, отвернулась, может, даже покраснела, но не сейчас. Я просто в ответ смотрела на нее из-под припущенных ресниц.

— Что ты сделала, девочка? — спросила она напрямик, а я молчала. — Штефан Кэйвано слишком Князь, чтобы нарушить многовековые устои своей семьи и продать тебя. В чем ты провинилась?

Я продолжала молчать, только отвернулась к стене, закрыв глаза. Было больно слышать о своей вине, — несуществующей вине! А ответить… что отвечать? Оправдываться, говорить, что Князь видел только то, что ему хотели показать? И есть ли в этом смысл? Зачем оправдания тому, кто не желает знать правду?

— Не хочешь говорить, — с пониманием отозвалась Рослин, — я понимаю. Но, надеюсь, когда-нибудь ты решишься сделать это, — она легко, даже с нежностью, коснулась моего виска. — Тебе станет легче, девочка, поверь. Нельзя хранить боль в себе, она рано или поздно разъест тебя изнутри, оставив в сердце пустоту.

Я продолжала молчать, а Рослин, выпрямившись, в последний раз взглянула на меня и вышла.

О той боли, что билась во мне, хотелось кричать, а не просто говорить. Слезы, рвущиеся из глаз, обожгли щеки и я, превозмогая боль в теле, свернулась калачиком у стены, чтобы успокоиться.

Димитрий Мартэ́ пришел ко мне через пару часов, уже после того, как меня отмыли от крови, переодели в чистое платье, наложили примочки и, обработав кровоподтеки, забинтовали раны. Я ожидала, что он придет, но не думала, что он будет так… приветлив. Таких хозяев не бывает! Я их не видела… до него.

— Кто вы? — прошептали мои губы, когда он вошел. — Мой… новый хозяин?

Он присел в кресло напротив кровати, внимательно меня разглядывая, кажется, даже не отрывая глаз от моего лица и тела. Даже сквозь припухшие глаза, заплывшие от ударов, я видела это, — что он смотрит на меня очень странно. Внимательно пробегает взглядом от лба и щек, носа и губ к руках и пальцам на ногам, возвращается к черным волосам и останавливается на глазах.

— А ты бы этого не хотела? — медленно спросил он, выговаривая слова.

— А кто хочет быть рабыней? — отозвалась я.

И мы замолчали. Но это молчание было блаженным, теплым и комфортным. Я купалась в жарких лучах блуждающей по комнате теплоты и уюта. Какого-то семейного уюта. Но тут же одернула себя.

— Как тебя зовут? — спросил Димитрий, наконец.

Я вздрогнула от этого вопроса. Вроде бы простой, совершенно стандартный. Но я не знала, что сказать.

Кто я? Изменница, предательница, преступница? Или невинная рабыня, которую оболгали? Кто я?..

— Он называл меня… Кара, — шепотом проронили мои губы. В горле встал острый ком. Кара…

— А как называла себя ты? — осторожно спросил Димитрий.

— Это имеет значение? — грустно усмехнулась я. — Я уже не принадлежу себе. Меня попросту больше нет.

— Хорошо, Кара, — проворил мужчина с ударением и приподнялся с кресла. — Мы с тобой обязательно еще поговорим, — его клятвенное уверение почему-то заставило меня вздрогнуть. Я поняла, что от него мне не скрыть правды. — Но не сейчас, а когда ты поправишься. Отдыхай, — и вышел из комнаты.

А я еще долго смотрела на захлопнувшуюся за ним дверь. Пустыми глазами, в которых плескалась боль и непонимание. А через некоторое время заснула, незаметно и глубоко провалившись в сон.

Я провела в доме Мартэ́ три дня. Он сказал, что как только я смогу ходить, буду выполнять домашнюю работу вместе с другими слугами. Я еще не вставала с постели, только к концу третьего дня, превозмогая боль, стала приподниматься на кровати, а потом и понемногу ходить. Мне приходилось испытывать подобную боль, в детском доме, чего только не придумывали, чтобы указать мне на мое место и вынудить плакать. Но боль, которую я испытывала сейчас, была тем ужаснее, что была не столь физической, сколько душевной. А излечить ее… только время может решить, когда она пройдет.

Димитрий Мартэ так и не намекнул на мою вину, из-за которой Кэйвано меня продал, он так же ничего не говорил о моем будущем, — в его доме, или же он решил меня продать. Лишь однажды в ходе короткой беседы я поняла, что продавать меня он не собирается.

— Что со мной будет? — проговорила я, когда он пришел справиться о моем здоровье. Уже в который раз!

— Ты будешь работать в доме наравне с остальными слугами, — разглядывая мое лицо с застывшими на нем следами насилия, ответил он. — Тебя это устраивает?

Я неопределенно качнула головой.

— Вы дадите мне… свободу? — осмелилась спросить я.

— Вольную. Это не совсем одно и то же, — мягко улыбнулся он. — Отпустить тебя я не могу.

— А если бы могли, — выдавила я из себя, — неужели сделали бы это?

И вновь этот его взгляд. Очень внимательный, пристальный, изучающий. Будто он вспоминает что-то. Задумчиво хмурится, щурится, губы поджимает, а брови против его воли сдвигаются к переносице.

— Не знаю, — честно ответил он на мой вопрос. — Возможно, что сделал бы, — и, попрощавшись, вышел.

Я вновь провожала его глазами, еще долго глядя на дверь, за которой он скрылся. Странный человек, удивительный человек! Кто он такой? Почему он… такой? Не похожий на других господ. Другой.

И я смирилась. Мне хватило трех дней на то, чтобы покориться. Ему, Димитрию Мартэ́. Он был достоин того, чтобы я склонила перед ним колени. Он, наверно, был единственным человеком во Второй параллели, которому я согласна была подчиняться. Он не принуждал, он мягко и непринужденно настаивал. Да, он был господином и хозяином, но указывал на свое превосходство совершенно будничным тоном, так, будто разговаривал с приятелем. И его… не скажу, что доброта, я видела, как он относится к некоторым своим рабам, и доброго в его отношении было мало, но он был… порядочным. Справедливым.

Он был истинным аристократом от макушки до пяток. И этот человек мог бы носить титул Князя. Единственный, кто был достоин сделать это. А не те, кто делали это, но достойными не являлись.

В его доме мне было спокойно. Как-то уютно и… несмотря на то, что я была рабыней, — тепло. Здесь меня не унижали, не оскорбляли, ни разу не ударили… Я чувствовала себя здесь в безопасности, под защитой Димитрия Мартэ, а его защита была каменной глыбой, перешагнуть через которую мог позволить лишь он сам. Я молилась отныне лишь о том, чтобы Штефан Кэйвано не выкупил меня назад.

Мне снились кошмары. Каждую ночь в течение тех дней, что я провела в доме Мартэ. Мне снился он, мой личный дьявол с холодными серо-голубыми глазами. Он смеялся надо мной. Он был моим палачом. И я просыпалась в холодном поту с криком на губах. Глаза застилали слезы, я не могла сдержаться и плакала навзрыд, сворачиваясь калачиком в углу кровати. За что? Почему? Так жестоко… Он дьявол!..

А вечером четвертого дня мой кошмар превратился в реальность. Палач нашел меня в моем убежище.

Глава 29. Сломанные крылья

29 глава

Сломанные крылья

Перелет был невыносимым, так же, как и следующие три дня, что он провел в Дублине. Город давил на него свинцом, выворачивал наизнанку, вырывая из груди сердце и бросая в ноги той, которая, не зная того, его растоптала. Серые тучи, обрушившие на город проливной дождь с жесткими и апатичными порывами ветра, будто плакали вместе с ним. Но он не плакал, нет. Разве Князю Четвертого клана дозволено плакать? Это смешно. Но, если бы у него было это право, слезы, наверное, душили бы его. Потому что так плохо ему не было еще никогда. От осознания, что тебя предали, унизив… изменив! Оттого, что убили в нем чувство, которое еще с ним пребывало, глубоко похороненное где-то в душе. Доверие…