Екатерина Трубицина – Символ символа. Серия: Аз Фита Ижица. Часть III: Остров бродячих собак. Книга 9 (страница 16)

«Ай да дитятко!».

Я открыла глаза. Бабушка подошла к моим дяде и тёте и говорит:

«Если на охоту кто ходит, пусть её с собой берут. Всегда с добычей будете. И не с простой добычей, а с добычей, что особую силу даёт».

Не знаю, как дядя и тётя отнеслись к тому, что наговорила им бабушка-знахарка, поскольку при мне это ни разу не обсуждалось, однако больше ни к кому меня не водили, и перестали запирать в комнате на ночь. Правда, пока я жила у них, никто ни разу не последовал рекомендации советоваться со мной и уж тем более давать нож. И на охоту меня тоже ни разу не брали.

- Ты узнала того мальчика? — спросил Лоренц.

- Нет, — в недоумении ответила Оксана. — Я жила в Троицке примерно полгода, когда мне было года три-четыре, но…

- Я имею в виду не тогда, — перебил Лоренц. — Я имею в виду сейчас.

- Сейчас?

Ничего не понимая, Оксана уставилась на Лоренца.

- То был Ихан, — проурчал Зив. — Мы тоже были там, когда тебя привозили. Не пытайся вспомнить. Ты нас тогда не видела. Когда вы втроём собирали чернику, мы бродили неподалёку, но прятались.

Признайся, ведь после той поездки ты перестала чувствовать страх и боль животных, которых убивают, и у тебя прекратилось то, что твои родственники считали эпилептическими припадками, так?

- Да.

- Это мы тебя научили, но так, что всё это не попало в твоё сознание, а потому ты стала уметь это делать, не отдавая себе отчёта.

- По правде говоря, — замурлыкал Лоренц, — когда мы встретили тебя уже взрослой, мы сами не узнали в тебе ту удивительную девочку, и догадались об этом только сейчас по твоему рассказу. Оксана, ты сильно изменилась с тех пор. Я имею в виду не внешность. Однако у меня есть подозрения, что, несмотря на это, Ихан тебя узнал.

- Оксана, как я поняла, твой опыт с курицей не был единственным? — спросила Ира.

- Верно, — ответила Оксана. — В конце того лета меня отвезли в Челябинск к сестре моего дедушки. Она была учительницей начальных классов, а её муж преподавал в каком-то техникуме. Потом я жила в Магнитогорске у их старшей дочери.

Снова в деревню — но к другим дяде и тёте — я попала, когда мне уже было тринадцать. То были самые младшие дядя и тётя, и их двое сыновей ещё не ходили в школу.

Сначала я чувствовала, что ко мне приглядываются с опасением, но вскоре мне стали доверять, по всей видимости, не представляя себе, как девочка, с такой любовью и заботой ухаживающая за животными, могла хладнокровно перерезать курице горло.

Я там провела весь учебный год. На лето другие дяди и тёти привезли к ним своих детей дошкольного возраста. В общем, там получилось что-то вроде детского сада.

Та тётя преподавала русский, литературу и историю в сельской школе, а дядя работал инженером на каком-то заводе в Кусе. Однажды он уехал на работу, а там его неожиданно отправили в срочную командировку. В общем, вместо того чтобы вернуться вечером, его не было целую неделю.

На третий день той недели ко мне пришла тётя. Она долго мялась и заикалась, но, в конце концов, объяснила, что закончились продукты, и нужно зарезать курицу, чтобы накормить ораву детей, а она боится. Тут я поняла, что о моей истории знают все, хоть и не упоминают этого при мне.

Я взяла таз и нож и отправилась в курятник. Ни от одной из куриц я не чувствовала того, что от той. Я заглянула в другие сараи с животными и обнаружила козлёнка, от которого это ощущение исходило даже сильнее, чем от той курицы.

Я вернулась к тёте. Она нервно ходила по кухне, и вздрогнула всем телом, когда я вошла. Я сказала ей, что нельзя резать курицу, но можно зарезать козлёнка. Тётя настаивала, чтобы я объяснила, почему. Я пыталась, но она не понимала, о чём я говорю. Тогда я в отчаянии схватила её за руку, крикнула «Вот почему!» и воспроизвела в себе страх животного, которое не готово к своей участи.

Не знаю, насколько мне удалось передать тёте это чувство, но когда я открыла глаза и глянула на неё, та смотрела на меня с мистическим ужасом и больше не стала спорить.

Я сказала ей, что козлёнок слишком большой, и я не смогу удержать его, когда тело будет биться, а потому мне нужна её помощь.

«Не бойтесь, — сказала я, — это совсем не то, что Вы думаете».

Тётя послушно поплелась за мной. Как я узнала потом, ей приходилось несколько раз помогать в подобных случаях, и после этого она по несколько дней не могла прийти в себя.

Я вывела козлёнка из сарая и повела в другой, где хранились лопаты, грабли и прочий инвентарь. Тётя шла за мной белая как смерть, неся таз с ножом и сверля меня ошеломлённым и наполненным ужасом взглядом.

Потом она рассказала мне, что когда её муж делал то же самое, выбранное им животное упиралось, вырывалось, орало не своим голосом, а козлёнок шёл рядом со мной совершенно спокойно. Тогда тётя решила, что он просто привязался ко мне, потому что я ухаживала и за козами тоже, и не понимает, куда и зачем его ведут. От этого то, что я вот-вот должна была сделать, казалось ей ещё ужасней.

Зайдя в сарай, я глянула на тётю и поняла, что в том состоянии, в котором она находится, она ни то что помогать не сможет, а создаст кучу проблем. Однако козлёнок был уже почти взрослый и довольно крупный. Я знала, что одна не справлюсь с ним. Я снова попросила тётю дать руку и, насколько у меня получилось, передала ей то, что чувствовала от козлёнка.

Когда мы вместе разделывали тушу, тётю прорвало, и она, едва отдавая себе отчёт в том, что говорит, рассказывала мне, что с ней творилось в подобных ситуациях. Она рассказывала, насколько это было не похоже на то, что она переживала в момент, когда я заколола козлёнка, и пока она помогала мне держать бьющееся в судорогах уже мёртвое тело.

Объяснить ей причину разницы оказалось проще, чем я предполагала. Дело в том, что у моего дяди не хватало духу, и из-за этого он мучил животное ужасно, прежде чем ему, в конце концов, удавалось убить его. Наш же козлёнок даже мекнуть не успел.

В общем, всё, что я ей сказала в качестве объяснения, это то, что законы выживания на Земле не я придумывала. При этом я очень люблю животных и не хочу, чтобы они мучились от страха и боли.

Тётя спросила, как я заставила её почувствовать сначала панический страх смерти, а затем успокоиться и даже ощутить что-то вообще сопоставимое только с восторгом. Я ответила, что ведь она сама, когда её детям плохо, берёт их на руки, прижимает к себе и таким образом передаёт свои чувства. Не знаю, насколько убедительным получилось моё объяснение, но её, к счастью, оно удовлетворило, и она прекратила расспрашивать меня.

Вскоре её ждал новый шок.

Она увязалась за мной, когда я пошла кормить коз. Те кинулись ко мне как фанаты к своему кумиру. Они всегда встречали меня радостно, но в этот раз это было что-то особенное. При этом тётя знала, как те же самые козы шарахались от дяди, как чёрт от ладана.

Снова посыпались вопросы, на которые у меня были ответы, но такие, которые гарантировали мне новое посещение психиатрической больницы. В общем, я ответила ей, что не знаю, почему так получается, но если ей небезразлично мучаются животные перед смертью или нет, попросила позволить мне делать то, что я сделала.

Когда вернулся дядя, тётя рассказала ему, что произошло, и о чём я попросила. Он пришёл в ужас. Вновь был поднят вопрос о моей опасности для окружающих. Они разговаривали на повышенных тонах. Я всё слышала и, в конце концов, не выдержала, ворвалась в их комнату и крикнула:

«Да поймите же! Мне не нравится убивать, но ещё больше мне не нравится, что вы мучаете животных! Я же умею делать так, чтобы они не мучились.

Тётя, Вы же сами видели, что тому козлёнку не было страшно, и он не успел почувствовать боль! Что в этом плохого? Неужели полчаса пыток, которые устраиваете им Вы, дядя, лучше?»

Дядя и тётя опешили и долго смотрели на меня, не произнося ни слова. В конце концов, дядя сказал:

«Вынужден согласиться, что это — разумно».

С тех пор обеспечение мясом стало моей обязанностью. Относились ко мне с опаской, но дядя, что называется, вздохнул с облегчением, когда это бремя спало с его плеч. Мне даже удалось убедить дядю и тётю подстраивать свои потребности в мясе под интересы животных.

Я прожила у них ещё два года, но когда пришло время выпускного класса, меня снова отвезли в Челябинск.

Ирина Борисовна, если до конца честно, то я наврала своим дяде и тёте, что мне не нравится убивать. На самом деле, мне нравилось, но только в особых случаях. Я понимаю, звучит это всё ужасно, но, коли уж речь идёт о полном доверии… — Оксана остановилась, не окончив фразу.

- Оксана, если бы ты мне это рассказала до отпуска, я бы точно была бы в шоке и в ужасе, но теперь нет.

Где-то с мая мы со Станиславом Андреевичем стали проводить выходные в горах. По его настоянию мы не брали с собой никаких продуктов и питались тем, что давал лес. В том числе и мясом.

Пока это были прогулки выходного дня, Стас приносил свою добычу разделанной до состояния «как в магазине», и для меня это был обычный продукт питания, никак не ассоциировавшийся с убийством. Поначалу я даже подозревала, что Стас правда купил его, а не добыл на охоте.

Довольно быстро от этого подозрения пришлось отказаться. Между тем, Стас разжёг у меня желание научиться охоте. Дело в том, что на охоту он уходил, имея при себе только нож, и я представить не могла, как сей нож способен помочь в охоте на какого-нибудь зверя, и уж тем более птицу. Это и разжигало любопытство.