Екатерина Трубицина – Символ символа. Серия: Аз Фита Ижица. Часть III: Остров бродячих собак. Книга 9 (страница 15)
Я это всё к тому, что даже для тех, кто жил в сельских условиях, собственное хозяйство, в большей степени, представляло собой что-то вроде элемента воспитательного процесса для себя и детей. Да и быт в целом, думаю, сильно отличался от обычного сельского.
До определённого возраста от детей тщательно скрывалось, куда девается то или иное животное и откуда берётся мясо. Кур обычно забивали ранним утром, пока дети спали. Ну а если предстояло зарезать, к примеру, поросёнка, нас уводили на прогулку куда-нибудь подальше, и обратно домой мы попадали только тогда, когда были ликвидированы все следы.
Несмотря на предосторожности, я всегда остро чувствовала, что происходит. Не просто эмоционально ощущала, а реально чувствовала страх и боль. Чувствовала настолько, что теряла сознание, билась в судорогах. Меня несколько раз водили к врачу, дабы выяснить, не эпилепсия ли часом у меня. Никому не приходило в голову связать мои приступы с забоем животных.
Сама же я об этом ни с кем не говорила, потому что ещё в то время, которое помню лишь обрывками, я очень хорошо усвоила правила семейного общения. Пока ты рассказываешь, на тебя смотрят с улыбкой, изображая, будто внимательно и с интересом слушают. Когда же становится ясным, что ты сказала всё, что хотела, тебе — тоже с улыбкой и маской участия на лице — читают нравоучения на другую тему.
Так вот, когда мне было семь лет, однажды вечером я пошла кормить кур. Это было моё обычное занятие. Моим родственникам нравился мой интерес к животноводству, и они всячески его поощряли.
Едва я зашла в курятник…
Это сложно описать так, как это было. В общем, если формально, то когда я зашла в курятник, я поняла, что завтра должны зарезать курицу, и я почувствовала…
Это сложно объяснить.
В общем, я почувствовала, что одна из них хочет этого. По-другому не скажешь. Нет, это не была курица-камикадзе, но… В общем, она боялась этого, но в то же самое время хотела.
- Оксана, я понимаю, о чём ты. Не подбирай слова. Говори, как получается.
- Хорошо, Ирина Борисовна. Та курица не просто этого хотела. Она будто аж светилась изнутри от предвкушения чего-то удивительного. Я и раньше чувствовала, как животные знают, что пришёл их час, но вот такого ощущения я ещё не испытывала ни разу.
На следующее утро — дело было летом — я проснулась едва начало светать. Я точно знала, что мне делать. Я встала, быстро оделась и побежала в курятник.
Там был мой дядя. На полу стоял таз, а в нём лежал нож. Тем временем, дядя ловил курицу. Ту самую я увидела сразу же. Сияние, которое я почувствовала вчера, неимоверно усилилось. Дядя гонялся за другой.
«Не надо!», — попросила я.
Он посмотрел на меня с улыбкой и хотел что-то сказать, но в этот момент я взяла ту самую курицу, поднесла её к тазу, вытащила из него нож и резким движением перерезала курице горло. А потом, спокойно глядя на то, как кровь стекает в таз, крепко держала курицу обеими руками, пока её тело не перестало трепыхаться.
Точнее, смотрела я на это вовсе не спокойно, но то, что испытывала я, никак не вязалось с тем, что я сделала. Это сложно описать… Восторг… Экстаз… Эйфория… Нет, совсем не то, но, за неимением других слов, это получается назвать только этими.
Что всё это время делал мой дядя, не знаю. Надо думать, остолбенел в шоке, потому что когда тело курицы перестало трепыхаться, и я подняла глаза, дядя стоял посреди курятника белый, как полотно. Представляю, что он должен был чувствовать, когда у него на глазах семилетняя девочка, которая души не чаяла во всей живности, спокойно, твёрдо и решительно перерезала курице глотку.
Когда дядя пришёл в себя, он, не говоря ни слова, забрал у меня курицу, положил её в полиэтиленовый пакет, той же рукой захватил таз с кровью и ножом, другой взял за руку меня и повёл прочь из курятника.
Тётя возилась на кухне, готовясь разделывать курицу. Как только мы вошли… Короче, надо было видеть её лицо. Разумеется, я вся была в крови курицы.
Дядя сказал: «Всё хорошо. Оксаночка, иди, умывайся».
Я отправилась в ванную, слыша за спиной взволнованный шёпот. Чуть погодя в ванную зашла тётя с приклеенной улыбкой. В руках у неё были чистые джинсы и футболка для меня.
«Оксаночка, давай переоденемся», — сказала она неестественным голосом.
Потом меня накормили завтраком и повезли в город.
Само собой, моих родственников легко понять. Представьте себе, ребёнок, который страдает припадками, похожими на эпилептические, а потом хладнокровно убивает курицу. В общем, несколько дней я провела в психиатрической больнице. Обследовали меня с утра до ночи с перерывами на завтрак, обед и ужин.
В итоге… — Оксана засмеялась. — В итоге, я сразу поняла, что Саша разбирается в психиатрии, когда перед тем, как начались наши отношения, он выяснял степень моей нормальности с помощью тех же самых тестов.
Ну а тогда, моим дяде и тёте сообщили, что моя психика и мое умственное развитие соответствуют норме, и что я безопасна для окружающих. Дядя и тётя не верили. Тогда врач позвал в кабинет меня и в их присутствии спросил прямо:
«Оксаночка, скажи, пожалуйста, своим дяде и тёте, почему ты убила курицу?»
Я стала объяснять:
«Вообще-то, это дядя собирался убить курицу, чтобы тётя сварила из неё суп. Я решила ему помочь. Курицы боялись его и убегали, и он никак не мог ни одну поймать.
Жалко курицу. Но ведь их разводят для того, чтобы съесть. Если бы я не убила её, её бы все равно когда-нибудь убили, ведь так? По крайней мере, со мной ей не было страшно.
Дядя, ведь ты видел, что она совсем не боялась. А ведь самое страшное, если страшно.
Вот например, если шьёшь и уколешь пальчик иголкой, это "ой!" и всё, и совсем не страшно. А если тебе кровь из пальца берут, так перед этим все поджилки от страха трясутся, уже тогда, когда только в поликлинику ведут».
Врач сказал: «Спасибо, Оксаночка, можешь идти».
Я вышла из кабинета в коридор, но специально не закрыла дверь плотно.
Врач объяснял дяде и тёте, что если бы я была ребёнком, который растёт в городе и не видит, откуда берётся мясо, тогда такое моё поведение вызывало бы вопросы. Но поскольку я живу в деревне, где забой животных — нормальное явление, то и моё поведение вписывается в рамки нормы.
Дядя и тётя возражали, что, дабы не травмировать психику детей, они особо заботятся о том, чтобы дети до определённого возраста ни в коем случае не становились свидетелями таких событий.
Врач ответил, что живут они не на необитаемом острове, а дети есть дети, и если они и не видят этого дома, то вполне могут наблюдать за этим у соседей.
Разговаривали они с тем врачом долго, но тот так и не сумел убедить их, что я нормальная и безопасная.
Видимо, разговаривали они не только с врачом, потому что в один прекрасный день меня повезли в какую-то другую деревню. Там в церкви был какой-то особенный батюшка. Когда тот, пообщавшись со мной, тоже заверил их, что всё в порядке, и беспокоиться не о чем, они не поверили и ему.
Вообще-то, все мои родственники — убеждённые атеисты, и не верят не только в бога, но и во все прочие научно недоказанные явления.
Однако напугала я их, видимо, очень сильно, и через несколько дней после батюшки меня повезли в Троицк. Там жили другие мои дядя и тётя. У них мы переночевали, а утром поехали в одну из окрестных деревушек к какой-то бабушке-знахарке.
Бабушка-знахарка та весёлая была. Тёте и дяде рта раскрыть не дала, а тут же им что-то рассказывать стала. Я сейчас уже не помню, что, а тогда и не поняла, о чём это. Однако у дяди и тёти, что называется, челюсти поотвисали, и глаза из орбит повылезали. В заключении она сказала, чтобы они оставили меня у неё, сами уехали и вернулись за мной через три часа.
Когда дядя и тётя ушли, я спросила бабушку, чего это такое она им говорила, что им аж не по себе стало.
Бабушка рассмеялась и сказала: «Да чушь это всё, дитятко. Я им это всё говорила, чтобы они потом поверили тому, что про тебя скажу».
«А что Вы им скажете?», — спросила я.
«Что есть, то и скажу, дитятко», — ответила бабушка.
«А что есть?», — снова спросила я.
«При тебе говорить буду, так что услышишь», — ответила она.
Тут открылась дверь, и вошёл какой-то мальчик, и мы втроём отправились в лес, есть чернику. Когда вернулись, бабушка сказала тому мальчику идти домой, а мне согрела чаю. Вскоре вернулись дядя и тётя.
Они настаивали, что не следует говорить обо мне в моём присутствии, но бабушка ответила им:
«Ей больше чем вам открыто, а потому она должна знать, что я про неё скажу, чтобы вы вели себя с нею так, как нужно, а не так, как вы себе от непонимания придумали, ибо не чуете вы того, что она чует».
И дальше она сказала:
«Дитё это чует и понимает то, что скрыто от глаз и ушей. Если соберётесь скотину какую резать, прежде у неё спросите. Она укажет, какую можно, а какую нельзя ещё. Если же скажет, чтобы ей нож дали, дайте. Потому что она животину от страха и боли убережёт».
«Она Вам про курицу рассказала?», — спросила тётя.
«Про какую курицу?», — спросила бабушка.
Ей никто не сообщил о причине нашего визита.
«Я курицу зарезала», — сказала я.
«Что чувствовала? — спросила она и добавила, — Не говори. Дай руку и почувствуй снова».
Я кивнула, протянула ей руку и закрыла глаза. Через время, бабушка потрепала меня по голове и сказала: