Екатерина Тренина – Приблудилась к нам ведьма. Сборник рассказов (страница 5)

Взрослые обосновались метров за сто от них, у своих костров и столов, чтобы поговорить о своём без детских ушей. И если бы они был и внимательнее, то заметили бы, что детский разговор начал звучать по-другому. Основная масса затихла, и слышен был лишь один голос. Он принадлежал одиннадцатилетней сироте, которую пару недель назад в деревню привёл мужчина и оставил на попечение одной из матерей за ежемесячную оплату. Ведь негоже маленькой девочке странствовать по округе со взрослым мужчиной, хоть он и был другом её семьи. Девочке лучше возле женщины расти, среди других деток, учиться хозяйство вести, за скотиной ухаживать, шить.

Сироту охотно взяли: плата за её содержание была хорошая. Да и девочка была умненькая — всё на лету схватывала. Только скотина от неё шарахалась поначалу: пахло от неё странно — псиной какой-то. Но потом сиротку помыли и животные стали лучше её принимать, покуда она не начинала смотреть на них пристально, тогда они на забор кидались или убегали стремглав. Поэтому решили, что девочке лучше рукодельничать.

С Бертритой, так её звали, бережно обращались, все ждали, когда она горевать начнёт. Недели две она держалась молодцом, а потом ну так затосковала. И не плачет ведь, а истории странные рассказывает.

Вот и сейчас у костра, пока не было взрослых рядом, и можно было не сдерживать себя, полились её речи. А ребятня-то и рада — когда ещё такое услышишь.

— Не сирота я. Живы мои родители. Просто нельзя им тут со мной жить. Они не люди.

— Кто же они? — полушёпотом спросили слушатели.

— Оборотни.

— Да ты брешешь! — восхищённо выдал кто-то из толпы.

— Зачем мне это? Конечно, оборотни. Да ещё из разных кланов!

— Из разных? — удивлённо зашептали ребята, настраиваясь на историю.

— Ага. Папа у меня из клана медвежьих оборотней. Его род уходит корнями далеко к тем временам, когда медведи захотели поговорить с людьми о том, как они будут лес делить. И для этого некоторым медведям пришлось ненадолго научиться принимать вид человеческий. Но разговоры затянулись, и поэтому медведи, умеющие превращаться в человека, основали свой клан и своё поселение. Люди могли приходить к ним и передавать послания медведям, а оборотни могли приходить к людям и передавать послания им. А ещё они обменивались опытом и знаниями. Медвежьи оборотни были вроде границы между лесом и людьми, которая вначале объединяла их. Но потом у людей между собой начались войны, они теряли дома, близких и стали черствее, злее. Им больше не хотелось общаться с лесом, им понадобилось лесом владеть. Медведи стали сторониться людей, перестали их уважать, у них отпала потребность общаться с теми. Клан медвежьих оборотней превратился в границу, которая защищает одних от других. А потом и сам уединился глубоко в лесу, потому что люди стали опасны и для оборотней: их называли нечистой силой, ловили, уничтожали.

— Почему они не стали медведями, как раньше?

— О-о-о… Они специально остались. Потому что, имея иногда человеческое тело, лучше понимаешь человека, его мысли и потребности, а ещё можешь пойти в их деревню и услышать, какие планы у деревни на лес и на зверей. Они остались, чтобы слушать людей изнутри, чтобы предупреждать лес и медведей о том, что грядёт. Их задача уже много сотен лет — быть защитниками природы… Так вот, мой отец не просто один из медвежьих оборотней — он их вожак.

— Вожак! — восхищённо загудела толпа.

— Да. Его зовут Серебряный ветер. Так назвали потому, что, когда он родился, сыпал мелкий, как пыль, снег и дул ветер, и эти маленькие песчинки льда превратились в метель и так отсвечивали ярко на солнце, что казалось, будто ветер серебряный.

— О-о-о! — поддерживала рассказчицу ребятня.

— Да. У моего папы есть и второе — человеческое имя — Бертрам. Он пользовался им, когда жил среди людей и обучался у них кузнечному делу.

— Зачем обучался? В нашей деревне? А как же клан без вожака жил? — посыпались вопросы.

— Нет, в другой деревне, той, что к западу отсюда. Обучался ещё молодым, когда мой дед правил кланом. А отца послали среди людей побывать, чтобы знать, с чем потом всю жизнь иметь дело. Да и мастерству обучиться, ведь наша деревня очень похожа на человеческую, только больше сплетается с природой. Но у нас есть и жилища, и оружие, и посуда, и колодец. Наша деревня расположена на земле и под землёй. Там, в глубине леса, — девочка махнула рукой в сторону темноты, — существует сеть подземных комнат и коридоров, в которых мы живём и храним припасы. Некоторые коридоры подходят прямо к берлогам медведей, и мы пользуемся ими для выхода наружу, а они частенько залезают к нам и дрыхнут в наших кладовых. А снаружи на ветвях трёхсотлетних сосен располагаются наши смотровые вышки, так же оснащённые плетёными лежанками и небольшими кладовочками. А некоторые жилища находятся в зарослях колючих кустарников, куда без толстой медвежьей шкуры и не пройдёшь. И всё это переплетено и соединено.

— Бертрита, и что же, ты там родилась и до сих пор жила? — спросил один из взрослых мальчиков.

— Да, — ответила девочка и запнулась.

Несколько секунд длилась пауза, в ходе которой те, кто сидел поближе к девочке, видели, как на её лице воодушевление сменилось горем, горе — злостью. А злость, вспыхнув, ушла в недра её сознания, Бертрита через силу улыбнулась и продолжила:

— Почти всё время. В том году мои родители отводили меня в другую деревню, хотели, чтобы я прижилась у людей. То, что я у вас, — это моя вторая попытка. Тогда я маленькая была и не выдержала — пришлось им меня забрать.

— А тебя зачем к нам направили? Ты тоже разведчик? Или ремесло какое изучаешь? А ты потом станешь вождём или тебя выдадут за самого лучшего воина замуж и тогда он станет вождём?

— Нет…

Бертрита опять запнулась, из её левого глаза потекли слёзы, она быстро смахнула их и закашлялась. Ей подали узвара. Она выпила, шумно выдохнула, собралась с силами и продолжила:

— Меня сюда навсегда отдали. Я не стану вождём. И я могу выучиться всему, что угодно, и разузнать всё, что угодно, но это останется тут, со мной, в вашей деревне. Помните, я говорила, что мои родители из разных кланов. Так вот, мама — из клана волков. Так получается, что, когда два оборотня из разных кланов женятся, их дети не могут быть оборотнями. Их волчья и медвежья половины настолько разные, что, либо вообще детей не рождается, либо рождаются простые люди. То есть соединяются те части двух волшебных существ, которые похожи. Я человек. Пресовсем. И я не смогу родить оборотней ни от лучшего воина, ни от медведя. Мой удел — человеческая жизнь, человеческие дети. Поэтому я здесь.

— От тебя избавились? — спросил одиннадцатилетний мальчишка.

Тут злость Бертриты выплеснулась наружу, и она накинулась на бесцеремонного пацанёнка. Они катались по земле и брыкались, мальчишка визжал, Бертрита кусалась, покуда более взрослые ребята не растащили их.

— С ума сошёл — так говорить! — рявкнул Савва, четырнадцатилетний парень на зачинщика свары.

— Нет. Мои родители нежно любят меня, — продолжила Бертрита, потирая ободранные локти и коленки, усаживаясь на место, как будто ничего и не произошло: — Но они желают мне счастья. Они знают, что, когда я вырасту, мне будет очень одиноко в логове оборотней и я стану слишком странной, инаковатой для людей к шестнадцати годам: настолько отпечаток жизни с оборотнями останется в моей душе, что люди уже не примут меня. А назовут чудной. Мои родители хотят, чтобы у меня появилась пара, семья, дети. Люди дольше живут, чем оборотни, и я, скорее всего, переживу своих племянников оборотней. Это будет очень тяжело. Мне надо создать своё логово тут, с вами, найти свою стаю здесь.

И она горько заплакала.

Савва подошёл к Бертрите, обнял её, покачивая из стороны в сторону. Она через минуту успокоилась.

— Расскажи о своей маме, о её клане, — попросил он и сел обратно на своё место.

Бертрита утёрлась тыльной стороной ладони. Взяла кусочек хлеба, пожевала, проглотила и продолжила:

— Моя мама не знает своего клана. Она никогда никого из волчьих оборотней не видела. И вообще, очень удивилась, что она наполовину волк. Мама росла в человеческой деревне с младенчества. Знала только, что её нашли на дороге. Она лежала там и верещала, завёрнутая в овечью шкуру.

Бертрита хихикнула, хорошее настроение к ней возвращалось:

— В овечью шкуру, понимаете, мою-то маму!

Она расхохоталась. Ребята тоже улыбались, кто-то даже подхватил смех.

— Просто она лютая волчица. Сама может лося завалить. Может не есть и бежать пять ночей подряд. Но давайте по порядку… Вначале она была чисто человеческим младенцем. Ни разу ни волчьих зубов, ни лап у неё не появилось. Жила себе, не тужила. И деревня вместе с ней. Она красивая очень: волосы, как солома, светлые, глаза голубые, почти белые у зрачка, как лёд. Стройная. Здоровая. Выносливая. Была самой завидной невестой в шестнадцать лет. Но один парень, которому она несколько раз отказала стать его женой, подкараулил её в деннике и накинулся, хотел силой её добиться. Тут-то и всколыхнулась волчья кровь. Её прекрасное лицо в мгновение ока выпустило из себя волчью пасть, она впилась от всей души в голову напавшего. Волчий поцелуй — так мой папа это называет.