Екатерина Суворова – Пропасть. Все части (страница 9)

— Я расследую, Мэй. 1882 год. Нашёл начало. Отца, который решил, что его сына «забрала» гора. И что с ней нужно не бороться, а… договариваться. Откупаться.

— Преступление? — Она горько усмехнулась, и скрип этот был похож на звук ломающейся ветки. — Или первый разумный поступок в этом месте? Выбор между одной потерей и сотней? Твой отец, Томас Брок… он выбрал иной путь. Он считал, что можно найти «сердце» этого… этого явления. Усмирить его. Убить. В восемьдесят седьмом году он убедил бригаду шахтёров спуститься в «Глаз Дьявола» не в свою смену. Для «замеров», говорил. Для «эксперимента». Они спустились. Пятеро. Вернулся только Ленни Фрост. Теперь Ленни замкнулся и живёт отшельником.

Лиам замер, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Он ничего этого не знал. Мать говорила только о «несчастном случае», о «профессиональном риске».

— Отец… он был с ними?

— Наверху. Дежурил. У него была рация. — Глаза Мэй в темноте казались совершенно чёрными, бездонными. — Он слышал последнюю передачу. Не крики, сказал он потом. Не панику. Шёпот. Детский шепот, такой тихий, будто из очень глубокого колодца. А потом… тишина. Абсолютная. Он сломался в тот момент, Лиам. Понял, что не борется с силой природы. Что он разбудил внимание. И это внимание… оно не прощает. Оно сводит с ума. Он покончил с собой не от горя. От страха. От понимания, что заглянул в лицо чему-то, на что нельзя смотреть.

— И вы все… вы просто решили продолжать? Кормить это внимание? Раз в десять лет подбрасывать ему… кого? Алкоголика? Старика?

— Не «кормить»! — В её голосе впервые прозвучала ярость, древняя, отчаянная, выкованная в печах столетнего страха. — Мы выбирали! Всегда был выбор! Тот, кто уже был на краю! Чья жизнь и так была тенью! Мы поддерживали хрупкий, ужасный, но работающий баланс! А ты… — Она посмотрела на него, и в её взгляде была не ненависть, а бесконечная, усталая жалость. — Ты привёл сюда невинную. Вернул её, как на блюдечке. Баланс нарушен. Оно не просто голодно. Оно раздражено. Оно чувствует сопротивление. И следующим… — Она наклонилась вперёд, и запах трав от неё стал гуще. — Следующим можешь стать ты. Или та беременная дура у больницы. Или её нерождённый младенец. Уезжай, Лиам Брок. Возьми свою правду, свою гордость и свою мёртвую отцовскую честь и уезжай. Пока не стало поздно для всех нас.

Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза, словно выдохнув заклинание. Разговор был окончен.

Кабинет мэра Харолда Грина был воплощением стабильности, которой уже не существовало. Полированное дерево, флаг штата в углу, портреты президентов на стенах. Но сегодня эта стабильность была фасадом. Воздух был пропитан страхом, тщательно замаскированным под праведный гнев.

Мэр стоял за своим массивным столом, как капитан на тонущем корабле.

— Лиам, ты перешёл все мыслимые границы. Вандализм в муниципальном архиве. Распространение паники. Люди запираются в домах. Бизнес Кроули встал. Лесопилка не работает — никто не хочет идти в лес.

— Я делаю свою работу, Харолд. Я нашёл начало вашего «баланса». 1882 год. Иезекииль Валли. Он не стал искать своего сына. Он видимо решил, что мальчика «забрала» пропасть в наказание за грехи. И что лучше откупиться, чем сопротивляться. Вы все… вы просто усовершенствовали его метод.

Мэр помолчал, его пальцы медленно постукивали по столешнице.

— Ты упрощаешь до примитива. Это не «откуп». Это уважение. Уважение к силе, которую мы не можем понять, измерить или победить. Это прагматизм высшего порядка. Мы не бросали в пасть невинных детей, как в сказках для туристов. Мы… направляли поток. Подставляли под него тех, кто уже стоял на краю. Алкоголика, который всё равно спился бы за год. Одинокого старика, который молил о смерти. Чтобы защитить семьи. Детей. Будущее. Ты думаешь, принимать такие решения легко? Спать после этого?

— Вы не имели на это права! Как такое возможно? — Лиам не мог поверить словам мэра

— А кто имел? — Голос мэра стал тише, но в нём зазвучала стальная опасность. — Твой отец? Он решил, что имеет право бороться. Что он может быть тем героем, который всё исправит. И что он получил? Четыре человека в могиле, которую даже не смогли выкопать, свихнувшийся Ленни. И себя… себя он нашёл на виселице в собственном сарае. Хотя…

Мэр сделал театральную паузу. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по лицу Лиама.

— Виселица, конечно, была. Верёвка, табурет. Всё как положено. Но у твоего отца, насколько я помню из отчётов… после того инцидента в шахте развился сильный тремор. Неврологическое, говорили врачи. Руки дрожали так, что он не мог держать кружку. Интересно, как человек с такими руками мог завязать морской узел, способный выдержать вес взрослого мужчины? И ещё одна деталь… калитка в тот сарай была заперта снаружи. На амбарный замок. Ключ нашли в доме. Странное самоубийство, не находишь? Очень… аккуратное.

Ледяная волна, начавшаяся в подвале архива, наконец накрыла Лиама с головой. Он никогда не видел отчёт о смерти отца. Мать не пустила его на похороны, он был далеко, на учёбе. Ему прислали телеграмму: «Отец покончил с собой. Не приезжай».

— Что… что ты хочешь сказать? — Его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным.

— Я хочу сказать, что игра в героев в Грэнтоне имеет свою, очень высокую цену. — Мэр снова стал гладким, официальным. — И часто её платят не только «герои». Ты отстранён от должности, Лиам. Эффективно немедленно. Сдай значок и табельное оружие. Ты больше не шериф Грэнтона.

— На каком основании? Это произвол!

— На основании твоей очевидной неспособности выполнять обязанности без ущерба для общественного спокойствия и безопасности. Оставайся дома. Не приближайся к больнице. Не общайся с семьёй Клэй. В противном случае я выпишу ордер на твой арест за препятствование правосудию и подстрекательство к панике. Всё понятно?

Лиам стоял, чувствуя, как ярость и бессилие борются в нём. Он медленно, будто движения причиняли физическую боль, отцепил шерифский значок от груди и положил его на полированное дерево. Потом достал кобуру с Glock 17, извлёк магазин, отвёл затвор, убедился, что патронника пуст, и положил разобранное оружие рядом со значком. Металл глухо стукнул о дерево.

— Кто закрыл ту калитку, Харолд? — спросил он, глядя мэру прямо в глаза. — Кто запер моего отца в сарае с петлёй на шее?

Мэр Грин позволил себе небольшую, беззвучную усмешку. Её холод был страшнее крика.

— Призраки, наверное. Или ветер. В Грэнтоне, должен ты знать, много странного. И самые странные, самые трагические вещи имеют обыкновение случаться с теми, кто задаёт слишком громкие вопросы. Твой отец это понял, хоть и поздно. Надеюсь, ты сообразишь быстрее. Или, что будет лучше для всех… вообще не будешь соображать. Просто сядешь в машину и уедешь. Навсегда.

Он развернулся к окну, спиной к Лиаму, демонстрируя, что разговор окончен. Лиам вышел. Дверь кабинета закрылась за ним с тихим, но безжалостно-чётким щелчком замка.

Он стоял в пустом, вымершем коридоре. Отсюда не было слышно ни звука с улицы. Слова мэра висели в воздухе, отравляя его. Не самоубийство. Калитка заперта снаружи. Дрожь в руках. Возможно убийство. Аккуратное, ритуальное. Чтобы замкнуть круг, разорванный его отцом. Чтобы принести в жертву последнего бунтаря и восстановить «баланс». Баланс, купленный трусостью, предательством и молчаливым согласием целого города.

И теперь, понимал Лиам, он сам был следующим кандидатом на эту роль. Следующим звеном, которое нужно либо сломать, либо… убрать.

Итан ждал его на пустыре у старой лесопилки, в своей разбитой машине, двигатель которой тихо постукивал, борясь с холодом. Увидев лицо Лиама — серое, с двумя яркими пятнами гнева на скулах — он всё понял без слов.

— Отстранили.

— Да. И намекнули, что отца, возможно, убили. Что его «самоубийство» было частью… уборки. Чтобы не мешал порядку вещей.

Итан выдохнул, и его дыхание превратилось в облачко пара в холодном салоне.

— Значит, это и правда заговор. Не абстрактный. Конкретный. Кровавый.

— Заговор, которому больше ста лет, — сказал Лиам, садясь на пассажирское сиденье. — Начатый одним фанатиком. И продолженный всеми, кто предпочёл безопасность — чести. Едем.

— Куда? — Итан уже включал передачу.

Лиам развернул перед собой фотографию старой карты, сделанную в архиве. Его палец ткнул в точку у изгиба Чёрного ручья, почти на самой линии той зловещей дуги, что он вычертил на стене своего кабинета.

— Сюда. Усадьба Валли. Если где-то и осталась невырезанная правда, не сожжённая, не спрятанная в мэрии… то только там. В земле, которую он считал проклятой. В камнях его дома.

Они ехали. Дорога, сначала асфальтированная, потом гравийная, наконец превратилась в две колеи среди высокой, побуревшей от осени травы. Лес сжимался вокруг них, становился гуще, темнее. Воздух в салоне постепенно холодал, хотя печка работала на полную. Итан выругался, постучал по приборной панели.

— Ничего не помогает. Как будто холод идёт не снаружи. А из…

Он не договорил. Оба знали, из чего.

Наконец, они не смогли ехать дальше, дорогу перегородил поваленный ствол огромной пихты, чёрный и скользкий от гниения. Они оставили машину и пошли пешком. Сумерки в лесу наступали стремительно, крадя последние краски дня. Воздух пах теперь не просто хвоей, а тем самым «дыханием старого леса», смесью влажного камня, прелых листьев и чего-то древнего, немого, наблюдающего.