Екатерина Суворова – Пропасть. Все части (страница 11)

Глава 14. Дорога к шахте

Они шли по лесу в кромешной тьме. Ленни вёл их по невидимым тропам, его фигура мелькала впереди, как призрак. Лес вокруг них ожил, но неправильно. Деревья скрипели, будто под невидимой тяжестью. Ветер, которого раньше не было, шелестел листьями, выдёргивая из темноты обрывки звуков: то далёкий детский смех, то приглушённый плач, то слово, похожее на «папа», растянутое в бесконечный, тоскливый зов.

Итан шёл, сжав в руке фонарь как дубину, его дыхание было частым, прерывистым. Лиам нёс перед собой каменный знак, и странное дело, там, где он проходил, шепот стихал, скрип деревьев затихал, будто символ на время заставлял тени отступить, признавая в нём того, кто нёс печать самого начала.

Наконец Ленни остановился. Перед ними был спуск в шахту.

— Я… я не пойду. Наверное он не злой. Он потерянный. И очень, очень одинокий. И его одиночество… оно съедает всё вокруг.

Он повернулся и растворился в темноте, не попрощавшись.

Но едва они собрались спускаться, как зазвонил уже телефон Лиама. Незнакомый номер. Он ответил.

— Лиам? Лиам, это Эллисон Рэйес. — Голос врача был сдавленным, на грани истерики, переходя в рыдания. — В родильном отделении. С Сарой Клэй… у неё начались схватки. На месяц раньше срока. Всё идёт неправильно, она теряет сознание, кричит… И ещё… в палате Лоры…

Она замолчала, её дыхание хрипело в трубке.

— Что с Лорой? — резко спросил Лиам.

— Все стёкла… окна, картинки, даже экран монитора… они покрываются инеем. Спиралями. Такими же, как были на её рисунках. И температура падает. А Лора… Лиам. — Она повернулась. Впервые за девять дней посмотрела прямо на мать. И сказала… сказала чётко, голосом не своим. — Он боится.

И Сара закричала…

Голос Эллисон сорвался, стал пронзительным, полным животного страха:

— Лиам, сюда идут люди. Горожане. Они собрались у главного входа, их уже двадцать, тридцать человек, может больше. Они кричат… требуют отдать Лору. «Отдайте девочку пропасти, чтобы оно успокоилось! Спасите наших детей!» Охрана не знает, что делать, их просто оттеснили… Они ворвутся! Они заберут её! Лиам, они её убьют! Пожалуйста, приезжай! Помоги! Спаси Лору и её маму от этого города! Они обе умрут!

Каждый удар её голоса входил в Лиам, как гвоздь. Он представил себе толпу, остервеневшую от страха, как они ломятся по больничным коридорам. Сара, истекающая кровью и горем. Малышка Лора.

— Держите дверь, — сказал он, голос стал низким, командным, вернувшимся на мгновение в шерифскую тональность. — Забаррикадируйтесь в палате. Никого не впускайте. Я… я высылаю подмогу.

Он отключился, не слушая благодарностей. Повернулся к Итану. Лицо его было каменным.

— Итан. Бери машину. Мчишься в больницу. Будь их голосом, их защитой. Ты умеешь говорить. Говори с толпой. Говори о дочери. О ребёнке, который ещё не родился. Они боятся, но они не монстры. Напомни им об этом. Но не дай им пройти.

Итан, всё ещё бледный, кивнул. Он уже доставал ключи.

— А ты?

— Я иду в шахту. Один. У меня есть правда, — сказал он. — Может, она и есть якорь. Мой отец пытался бороться. Город пытается откупиться. Ни то, ни другое не работает. Потому что все они говорят с монстром. А я должен узнать, что на самом деле скрывается в этой проклятой горе. Даже если это последнее, что я сделаю.

Ветер завыл с новой силой, сорвав с ветки клочья старого мха и разбросав их по руинам. Воздух затрепетал, слабый, но отчётливый сейсмический толчок, будто где-то глубоко под землёй пошатнулась гигантская колонна

Итан уже бежал к машине, его силуэт растворялся в надвигающихся сумерках. Лиам посмотрел на часы. До полуночи чуть больше трёх часов.

До «десятого дня».

Глава 15. Спуск

Вход в шахту был черной дырой в склоне горы. Деревянные крепи сгнили и обрушились внутрь, создавая впечатление, будто гора скорчила гримасу, обнажив кариозный, прогнивший зуб. Лиам остановился перед этим зевом, чувствуя, как холодное, влажное дыхание из глубины овевает его лицо. Запах стоял специфический: плесень, сырой камень, ржавчина и что-то еще, сладковато-приторное, как запах старой, давно забытой в подвале земли.

Он привязал канат к корявому, но прочному корню сосны у входа, проверил узел дважды, свесил конец в черный провал. Проверил фонари. Налобный моргнул и загорелся ровным белым светом. Ручной ответил ему ярким лучом.

— Ты вытащил занозу, — эхом прозвучали в голове слова Ленни. Что ж, теперь посмотрим, что будет со старой раной.

Он начал спуск.

Первые несколько метров были наклонным ходом, выдолбленным в породе, усыпанным щебнем и глиной. Под ногами скользило, приходилось цепляться руками за выступы. Воздух быстро терял свежесть, становясь спертым, насыщенным вековой пылью. Фонарь выхватывал из мрака следы прошлого: обрывки троса, сломанную деревянную вагонетку, застрявшую в развилке, пятна на стенах, напоминавших высохшую кровь.

Затем путь стал вертикальным. Старые, ржавые металлические скобы, вбитые в стену шахты, вели вниз, в непроглядную черноту. Лиам зацепил карабин за скобу, свесился в колодец. Луч фонаря терялся, не достигая дна. Он сделал глубокий вдох, ощутив, как густой, холодный воздух обжигает легкие, и начал осторожно спускаться.

С каждой парой метров холод усиливался. Он пробирался сквозь куртку, свитер, забирался под кожу. Казалось, что стужа исходит из самой горы. Влажность на его ресницах, превращалась в иней.

И тишина. Та самая, густая, давящая тишина, которую он ощутил у руин, только здесь она была абсолютной. Его собственное дыхание, скрип карабина, шорох одежды о стену, все это звучало оглушительно громко в этой могильной тишине. И под этим шумом нарастало что-то еще. Ощущение. Ощущение пристального, немого внимания. Будто стены шахты не просто из камня, а из спрессованного любопытства, которое теперь, после столетий сна, медленно просыпается и поворачивается к источнику вибрации, к нему.

Он спустился еще ниже. Луч фонаря выхватил из темноты стену, и он замер. Камень здесь был покрыт не налетом. На нем были узоры. Спирали, круги, запутанные, как детские каракули, линии. Они не были вырезаны человеком, они словно проступили изнутри породы, как прожилки в мраморе, только темные, почти черные на сером фоне. Они пульсировали в свете фонаря, ненадолго сохраняя свечение, когда луч уходил дальше. Фосфоресценция? Или что-то другое?

Лиам оторвал взгляд от узоров, заставил себя двигаться дальше. Канат под ним все еще болтался в пустоте.

И тогда он услышал.

Сначала это было похоже на шум в ушах от перепада давления, высокий, тонкий писк. Потом писк обрел форму. Плач. Детский, всхлипывающий плач. Он доносился не из одной точки, а отовсюду сразу, отражаясь от стен, накладываясь сам на себя, создавая жуткую полифонию страдания.

— Эхо, — прошептал Лиам себе под нос, и его шепот тут же был поглощен, будто его съели. — Это не настоящее. Это просто эхо.

Но знание не помогало. Каждый всхлип впивался в него острыми коготками, цеплялся за что-то глубоко внутри, за ту часть, которая все еще помнила о собственном одиночестве, о потере. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки, от иррационального, всепоглощающего желания… найти этого плачущего ребенка. Успокоить его. Это было глупо, смертельно опасно, но инстинкт оказался сильнее рассудка.

Он зажмурился на секунду, ухватился за якорь реальности: холодный металл скобы под пальцами, запах сырости, вес рюкзака на спине.

Лора. Сара. Итан в городе, где бушует толпа. Десятый день.

Лиам открыл глаза. Плач стал тише, но не исчез. Он превратился в фоновый гул. Лиам продолжил путь, двигаясь теперь быстрее, почти механически, стараясь не вслушиваться. Наконец, его ботинок коснулся твердой, неровной поверхности. Дно.

Он осветил пространство вокруг. Небольшая камера, грубо выдолбленная в скале. От нее в трех направлениях уходили низкие, аркообразные ходы. Воздух здесь был неподвижен и так густ, что его можно было почти резать ножом. На полу валялся хлам: сломанная кирка с погнутым древком, пустая, проржавевшая фляга, обрывки тряпья, а дальше, в углу, ботинок. Один, старый, кожаный, с оторванной подошвой. Он лежал так, будто его скинули с ноги.

Лиам перевел луч на стены. Здесь узоры-спирали были гуще, они сходились в одной точке, у входа в центральный ход. Тот самый, откуда тянуло самым пронзительным холодом. На стене возле этого входа кто-то углем или сажей нарисовал детский рисунок. Кривой домик с трубой. Три палочки-человечка рядом. И солнце в углу листа. Но солнце было перечеркнуто двумя жирными, яростными крестами.

Сердце Лиама екнуло. Он подошел ближе, забыв на мгновение об осторожности. Его луч скользнул внутрь центрального хода.

Там была тьма. Плотная, вязкая, почти осязаемая. Луч фонаря, обычно яркий и резкий, здесь терял силу, рассеиваясь, как будто тьма его пожирала. Он видел лишь первые два-три метра туннеля, выдолбленного в камне. И на этих метрах, на стенах и потолке, свисали странные, студенистые наплывы. Что-то, напоминавшее сгустки черной смолы или застывшей грязи, но они дышали. Слегка, почти незаметно пульсировали.

Именно оттуда доносился плач. Теперь он звучал не как эхо, а как будто источник был прямо там, за поворотом, но его он не мог разглядеть. И с плачем смешивался другой звук. Очень тихий, едва уловимый. Похожий на… бормотание. На детское бормотание, когда ребенок разговаривает сам с собой, играя в вымышленном мире.