Екатерина Суворова – Пропасть. Все части (страница 13)
Лиам стоял на коленях, голова кружилась, подступала тошнота. Мир вокруг, дрожал и колебался. Он чувствовал, как трещины поползли по его сознанию. Ещё один такой прыжок в прошлое и он уже не соберётся обратно. Не сможет. Страх сменился яростью. Горячей, животной, единственной, что могла противостоять этому леденящему ужасу.
Он поднял голову. Вытер рот тыльной стороной ладони.
— Стоп, — хрипло сказал он.
…
Тем временем в городской больница Грэнтона Итан вылетел из лифта на четвертом этаже, едва не столкнувшись с медсестрой, которая выбегала из палаты Сары Клэй с окровавленными перчатками.
— Где доктор Рэйес? — выдохнул он.
— Внутри! — Медсестра говорила отрывисто, профессионально, но в ее голосе дрожала паника. — Ребенок идет неправильно. Пульс Сары падает. И температура… вы не представляете, что там с температурой…
Она побежала дальше, к аптечному посту. Итан шагнул к двери, замер на мгновение, потом толкнул ее.
Палата была залита ярким, почти хирургическим светом ламп. Эллисон Рэйес склонилась над Сарой, ее лицо было сосредоточенным, но руки двигались с той отчаянной скоростью, которая бывает только когда все идет не по плану.
— Сара, не отключайся, слышишь? Сара! — Голос Эллисон срывался.
Сара металась на кровати, бледная, как простыня. Ее волосы прилипли к вискам, глаза были широко открыты, но смотрели не на врача, не на стены, не на свет, куда-то внутрь себя, в ту темноту, которую видели только те, кто уже касался Пропасти.
— Не забирай… — шептала она, и ее голос был тихим, но каким-то неестественно отчетливым, перекрывающим мониторы и команды Эллисон. — Не забирай моих детей… Мы не хотим с тобой играть… Пожалуйста… Только не их…
— Сара, ты должна тужиться! — Эллисон почти кричала. — Ребенок застрял, если ты не поможешь, он задохнется! Сара!
Но Сара, казалось, не слышала ее. Ее губы продолжали шевелиться, повторяя слова, похожие на молитву, на заклинание, на последнюю отчаянную попытку договориться с тем, кто не принимает отказы.
— Он сказал… Лора сказала… Он хочет играть… Он не хочет быть один… Но я не отдам… Не отдам…
Ее тело выгнулось дугой. Эллисон выругалась, страшно, по-мужски, и закричала на медсестер:
— Давление! Что с давлением?!
Итан стоял у двери, чувствуя себя бесполезным и лишним. Он не должен был здесь находиться. Это была женская, врачебная, интимная территория борьбы за жизнь. Но он не мог уйти. Что-то приковывало его к месту, и это что-то было связано с тем узором на окне, с детским голосом из пропасти, с именем, которое он произнес перед толпой. Джейкоб.
Он посмотрел на окно. За ним, в плотной тьме ночи, начинало твориться что-то странное.
Над горой Пропасть…
Гроза пришла не с той стороны, откуда обычно приходят грозы. Она не катилась с запада, не наползала с равнин. Она зародилась непосредственно над Чёрным лесом, над склоном, где зияла старая шахта «Глаз Дьявола», и оттуда, как опухоль, начала расползаться по небу.
Тучи были неестественного, гнилостно-зеленоватого оттенка. Они закручивались в спирали, те же самые узоры, которые вырезал на стекле иней, которые рисовала Лора. Они двигались слишком быстро, слишком осознанно, смыкаясь над Грэнтоном, как смыкаются пальцы над горлом.
Ветер поднялся внезапно, он издавал низкий, вибрирующий гул, похожий на стон тысячи обеспокоенных голосов. Ветви старых вязов на главной улице скребли по стенам домов. С дорожных знаков срывало краску. Водонапорная башня на окраине загудела, как гигантский камертон.
Первые капли дождя упали на стекла больницы. Они не были прозрачными. Они были мутными, серыми, как пепел.
В родильной палате лампы мигнули. Эллисон даже не подняла головы.
— Держите свет! — приказала она. — Не дайте ему погаснуть!
Медсестра бросилась к выключателям, но свет держался сам, хотя и пульсировал в такт ударам грома, которые теперь доносились даже сквозь стены.
— Сара! — Эллисон встряхнула женщину за плечи. — Сара, вернись! Твой ребенок умирает! Ты слышишь меня? ТВОЙ РЕБЕНОК УМИРАЕТ!
Сара открыла глаза. В них, на мгновение, проступила осознанность. Чистая, ясная, человеческая боль.
— Мой… мальчик… — прошептала она.
— Тужься! — закричала Эллисон. — ТУЖЬСЯ!
И Сара закричала вместе с ней, долгим, мучительным криком, который, казалось, вырывал ее душу наизнанку.
За окном полыхнуло. Молния ударила где-то совсем рядом, может быть, в старую водонапорную башню, может быть, в верхушку вяза. Свет погас на секунду, потом вспыхнул снова, но уже не ярко-белый, а тусклый, аварийный.
В темноте, до того, как включились резервные генераторы, Итан услышал голос. Не из динамика. Не из коридора. Из самой стены.
Неразборчивый детский шепот, шелестящий, как опавшие листья.
Свет вернулся. Эллисон смотрела на свои руки. В них, замотанное в окровавленную простыню, лежало крошечное тельце.
— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет…
Ребенок не дышал. Его кожа была синюшно-бледной, пуповина обвивала шею тугим, смертельным кольцом. Мальчик. Она знала это еще до того, как проверила. Маленький мальчик с темными, мокрыми волосиками, прилипшими к головке.
— Сделайте что-нибудь! — закричала медсестра. — Доктор Рэйес, сделайте что-нибудь!
Эллисон уже делала. Она очистила дыхательные пути, начала массаж сердца, искусственное дыхание. Ее пальцы нажимали на крошечную грудку в ритме, который она заучила много лет назад, но никогда не думала, что придется применять к новорожденному. Раз, два, три. Вдох. Раз, два, три. Вдох.
— Давай, — шептала она. — Давай, малыш. Дыши. Пожалуйста, дыши.
Минута. Две. Пять.
…
В шахте «Глаз Дявола».
Джейкоб надул губки.
— Ещё рано. У тебя есть другие воспоминания. Потеря, вина… их так много. Давай посмотрим ещё.
— Нет. Правила игры — другие, Джейкоб. Твоя игра нечестная.
Мальчик нахмурился. Слово «нечестная» явно задело его. Призраки, подумал Лиам с какой-то отчаянной догадкой, они ведь застряли в своём времени. В понятиях о справедливости и честности.
— Почему нечестная? — спросил Джейкоб, и в его голосе впервые послышалась нотка чего-то, кроме любопытства.
— Потому что ты показываешь только моё. А своё спрятал. Трусишь! Настоящая игра — когда оба открыты. Тогда интереснее. Честнее.
Он блефовал, тянул время. Вкладывал в слова всю остаточную силу, весь свой полицейский навык допроса, когда нужно надавить на слабое место. Джейкоб смотрел на него, и в его тёмных глазах мелькнула искра обидчивого ребёнка, которого обвинили в трусости, и древнего, мстительного духа одновременно.
— Мои воспоминания скучные, — тихо сказал Джейкоб. — Там нет ничего интересного.
— Врёшь. — Лиам поднялся, опираясь на холодную стену. Его тело дрожало, но голос обрёл жёсткость. Он понял правила этого места. Здесь всё было вывернуто наизнанку. Правда была инструментом, оружием. — Там есть то, что сделало тебя таким. Покажи. Или признай, что твоя правда трусость.
— Я НЕ ТРУС! — Эхо подхватило крик мальчика и разнесло его по всем штрекам, превратив в рык подземного зверя. Джейкоб спрыгнул со стойки. Его фигура на мгновение расплылась, слилась с тенью, став высокой, сгорбленной. — Хочешь видеть? Увидишь! Хочешь настоящую игру? Ладно!
Он протянул руку. Не для рукопожатия. Это было приглашение в бездну.
Лиам, стиснув зубы, шагнул вперёд и схватил ледяные пальцы.
Сначала был свет. Тёплый, солнечный, пахнущий яблочным пирогом и сеном. Кухня, но совсем другая. Занавески в цветочек, по столу скачет солнечный зайчик. Женщина с мягким лицом и печальными, добрыми глазами наливает молоко в синюю кружку.
Мама. Лиам, будучи лишь наблюдателем, почувствовал, как по его душе разливается мучительная, сладкая грусть. Он видел это счастье через призму грядущей беды, и от этого оно было невыносимо чистым.
Потом краски поблёкли. Запах пирога сменился запахом лекарств и затхлости. Комната стала темнее. Женщина лежала в постели, такая худая, почти невесомая. Она гладила руку Джейкоба, сидевшего рядом, и шептала:
— Будь сильным для папы. Помоги ему.
А потом её не стало. И свет ушёл навсегда.
Отец. Сначала просто сгорбленный, разбитый мужчина. Потом его глаза, голубые и ясные, как у Джейкоба, стали мутнеть. В них поселилась лихорадочная искорка. Он говорил о Боге, потом о Дьяволе. О том, что зло должно быть наказано. Он смотрел на Джейкоба, на его светлые волосы, на его нрав и видел в нём чужака.
Лиаму хотелось крикнуть, предупредить того, прежнего Джейкоба, который всё ещё верил, что папа просто грустит. Но он был лишь тенью в чужой памяти
И вот тот день. Отец неожиданно оживился.
— Пойдём к горе, сынок, — сказал он голосом, в котором дрожала странная, неприродная живость. — На старую смотровую. Помнишь, мама любила туда ходить?