Екатерина Суворова – Пропасть. Все части (страница 8)
Лиам почувствовал, как холодный пот выступил на спине. Счёт Лоры. Десять дней. Десять дней на что?
— Что мне делать?
Элис наклонилась вперёд, и её следующая фраза прозвучала шёпотом, полным древнего, леденящего знания:
— Найди его имя. У всего, что обладает сознанием, есть имя. Имя — это ключ. Ключ может открыть дверь. Или запереть её навсегда. Ищи в самом старом камне. В самой глубокой тишине. До того, как пробьёт десять.
Она откинулась на спинку кресла, внезапно выглядевшей истощённой. Разговор был окончен. Итан, рыдая, обнял её, а она просто гладила его по голове, глядя поверх него на Лиама. В её взгляде было предупреждение и… что-то вроде надежды.
Возвращаясь в Грэнтон, они молчали. Лес за окном машины казался теперь не просто скоплением деревьев, а живой, дышащей стеной, за которой кто-то огромный и одинокий вёл свой вечный, бессмысленный счёт. У Лиама было семь, может, шесть дней, чтобы найти имя в самом старом камне. И он не имел ни малейшего понятия, с чего начать и стоит ли вообще слушать бред сумасшедшей женщины.
И тогда его взгляд упал на папку Итана на заднем сиденье. На уголок фотокопии газеты 19-го века. «Великий Обвал 1882 года: трагедия у подножия Спящего Великана».
Самые старые камни. Самая глубокая тишина. И трагедия, которая, возможно, дала начало всему.
Глава 12. Каменная Летопись
Тишина в подвале ратуши была особого рода, густой, вязкой, будто время здесь текло медленнее, оседая пылью на картонных коробках и позеленевших от сырости стенах. Лиам Брок водил лучом фонаря по стеллажам, и тени от коробок с надписями «Налоги 1955-60», «Переписка с округом» плясали на стене, как призраки бюрократии.
— Здесь должно быть что-то старше, — прошептал Итан Кольер, и его шёпот был поглощён тяжёлым воздухом. — До компьютеров. До микрофильмов. Настоящая бумага.
Итан был прав. В самом дальнем углу, заваленном сломанными стульями и старой канцелярией, они нашли железный шкаф. Невысокий, коробчатый, покрытый шершавой ржавчиной. Он был заперт на висячий замок, который, казалось, не открывали десятилетиями. Лиам приставил монтировку, надавил. Замок поддался с тихим, скорбным скрипом, будто ему было больно нарушать покой.
Внутри, на единственной полке, лежала стопка папок из плотного картона, перевязанных бечёвкой. На верхней, на пожелтевшем ярлыке, чьей-то аккуратной, каллиграфической рукой было выведено:
«Инцидент 1882. Обвал. Пропажа. Закрыто.»
Буквы «Закрыто» были подчёркнуты дважды, с такой силой, что перо прорезало бумагу.
Лиам осторожно развязал бечёвку. Она рассыпалась в прах. Под ней лежали вырезки из газеты «Грэнтон Сентинел», октябрь 1882 года. Бумага была хрупкой, как осенние листья, шрифт — витиеватым, полным драматических оборотов.
«Великий Обвал потряс основание Спящего Великана в ночь на 22 октября…»
«…огромная расселина, зияющая на восточном склоне, подобная ране на лике горы…»
«…погибло несколько голов скота, принадлежавших семье Валли…»
«…чудом избежали гибели дровосеки, работавшие в полумиле от места катастрофы…»
И только в последней, самой маленькой заметке, в самом низу колонки, стояло:
«Община скорбит также о пропаже отрока Иакова (Джейкоба) Валли, десяти лет от роду, сына Иезекииля Валли, уважаемого лесозаготовителя. Мальчик пропал в день обвала, отправившись с отцом к восточным склонам. Поиски, продолжавшиеся три дня, не увенчались успехом. Отец мальчика просит не продолжать поиски, заявляя, что «дитя было взято силой, против коей человек бессилен». Община молится о душе отрока.»
— Иезекииль, — прошептал Итан, и его дыхание подняло облачко пыли с бумаги. — «Бог укрепит». Библейское. Суровое.
— А Джейкоб… «последователь». Или «заменитель», — хмуро добавил Лиам, ощущая ледяное предчувствие. — И отец просит прекратить поиски. Сразу.
Под газетами лежала тонкая книга в потёртом кожаном переплёте, метрическая книга приходской церкви Святого Луки. Листали осторожно. Рождение Джейкоба Валли, 1872 год. Крещение. И… пропажа. Та же дата. Тот же текст, что и в газете. И тут Лиам замер. Пальцы, перелистывавшие страницу, встретили пустоту.
Следующие шесть страниц были вырезаны. Не вырваны, не испорчены. Аккуратно, хирургически иссечены острым ножом у самого корешка. Остались лишь тонкие полоски бумаги, торчащие из переплёта, бледные, как шрамы.
— Кто-то хотел, чтобы этого не читали, — прошептал Итан, проводя пальцем по гладкому срезу. — И сделал это давно. Сразу после того, как записали.
На дне папки они нашли ещё один уцелевший лист, письмо, сложенное вчетверо. Бумага была менее хрупкой, чернила чуть ярче. Письмо священника, отца Майкла, епископу в Портленд, датированное ноябрём 1882 года. Текст был подчёркнут в нескольких местах нервной, дрожащей рукой, не принадлежавшей автору.
«…отец пропавшего отрока, Иезекииль Валли, всегда был человеком благочестивым, но сурового, непреклонного нрава… После трагедии он удалился от общины, отказался от участия в мессах… Твердит о «каре Господней», ниспосланной за некие тайные грехи, и о «нечистоте, кою надлежит очистить огнём веры»… Наотрез отказывается от дальнейших поисков сына, хотя многие готовы помочь… Говорит, что «дитя было проклято и увлечено в расселину силой, против коей человек бессилен, и сие есть знак»… Высказывает всё более тревожные суждения, будто «сама земля возопила под нашими ногами», и требует от общины принести «искупительную жертву», дабы умилостивить гнев… Настроения его сеют смуту и страх среди паствы… Прошу совета, как поступить…»
Письмо обрывалось на полуслове. Ни ответа, ни продолжения. Только жирный, чёрный штамп поверх текста: «ЗАКРЫТО. НЕ ПОДЛЕЖИТ ОБСУЖДЕНИЮ.»
— Искупительная жертва, — повторил Лиам, и слова повисли в затхлом воздухе подвала. — Он просто сдался. Отец Джейкоба сдался. Почему?
Воздух снаружи, после подвальной духоты, показался обжигающе свежим, но не принёс облегчения. Солнце било в глаза, но не грело, будто свет здесь был другого качества, холодный, безжизненный.
— Валли… Валли… — бормотал Итан, прищуриваясь. — Знакомая фамилия. Старая семья. Они жили у Чёрного ручья, на отшибе. Вымерли или разъехались…
Он порылся в своей потрёпанной записной книжке, заляпанной чернилами и пятнами от кофе, нашёл номер. Через час они стояли в холле дома престарелых «Тихая Гавань» в Лейк-Вью. Запах антисептика, тушёных овощей и тихого отчаяния.
Эдгара Валли, восемьдесят шесть лет, дальнего племянника того самого Иезекииля, привезли в инвалидном кресле в гостевую комнату. Он был сух, как осенняя ветка, обтянутой тонкой, пергаментной кожей. Глаза, мутные от катаракт, смотрели куда-то сквозь них.
Но когда Итан осторожно, как сапёр, обезвреживающий мину, произнёс:
— «Иезекииль» и «расселина 1882 года». — В этих глазах что-то дрогнуло. Не воспоминание. Страх. Глубокий, костный, передавшийся по крови.
— Прадед Изи… — Голос старика был похож на шелест сухих листьев под ветром. — О нём… не говорили. В семье. Табу. Говорили — Бог покарал. За грехи. Его или города… не знаю.
Он замолчал, его пальцы с узловатыми суставами теребили край шерстяного пледа.
— После… после того, как мальчик родился, он очень изменился… он стал чёрным. Не в лицо. Внутри. Как уголь. Перестал говорить с людьми. Ходил. В лес. К той… дыре. — Эдгар сделал паузу, сглотнув с трудом. — Говорили… он слышал там. Голосок. Детский. Звал. И он… он не хотел, чтобы его слышали. Жертвовал. Всё. Церкви. Последнюю корову. Землю. Говорил, надо «заткнуть пасть». Чтобы она не звала. Больше не звала.
Старик замолчал, его взгляд ускользнул в окно, в серое небо.
— Умер он… глядя на восток. На ту гору. Лицо… не лицо покойника. Как у человека, который всё ждёт. Ждёт, что пасть откроется. И на этот раз… не закроется.
Заткнуть пасть. Лиам почувствовал, как ледяная игла вонзилась ему в основание черепа и поползла вниз по позвоночнику. Это была не метафора. Это была инструкция. Ритуал умиротворения, начатый отцом, который предпочёл не спасать, а откупаться. Откупаться от того, что он, возможно, сам и пробудил. И эта стратегия, трусливая, прагматичная, чудовищная — стала ДНК всего Грэнтона.
Возвращение в город было похоже на въезд в оккупированную территорию. Тишина на улицах была не сонной, а настороженной, злой. На крыльце шерифского участка кто-то разбил глиняный горшок с геранью. Земля и осколки были рассыпаны.
Молодой дежурный, встретив Лиама в коридоре, покраснел и уткнулся взглядом в бумаги.
— Шеф… мэр Грин ждёт вас. У себя в кабинете. Срочно. И… вам звонила Мэй. Из лавки. Просила зайти. Сказала: «Это важнее, чем кажется».
Лиам почувствовал, как сжимается желудок. Он отправился к Мэй первой.
Лавка «У старой Мэй» была открыта, но внутри царил полумрак, будто она экономила на электричестве или пряталась от дня. Воздух был густым, почти осязаемым, от смеси запахов: лаванда, полынь, шалфей, кора дуба, что-то горькое и сладковатое одновременно, возможно, корень мандрагоры. Сама Мэй сидела за прилавком, неподвижная, как идол. Её лицо в глубоких тенях казалось вырезанным из тёмного, старого дерева.
— Ты нашёл бумаги, — сказала она без предисловий. Её голос был низким, без эмоций. — Ты расковыриваешь старую могилу, шериф. И мёртвые не любят, когда тревожат их покой. Они начинают… шевелиться.