Екатерина Суворова – Пропасть. Все части (страница 6)

Удар был настолько прямым, настолько личным, что у Лиама перехватило дыхание. Они играли не на страхе за город, а на его собственной, самой глубокой вине. Вине сына, который не смог спасти отца от его демонов.

— Мой отец покончил с собой, — выдавил он, но звук получился хриплым, неубедительным. — Это… личное горе. Не имеющее отношения к делу.

— Всё в Грэнтоне имеет отношение ко всему, — сказал мэр, вставая. Он подошёл к Лиаму и положил ему руку на плечо. Жест был тяжёлым, властным. — Мы не враги, сынок. Мы пытаемся уберечь тебя от пропасти, в которую уже падали другие. Подумай. Но подумай быстро. Тишина — хрупкая вещь. И когда её разбивают, осколки летят во все стороны. И ранят всех. Без разбора.

Они ушли, оставив после себя тяжёлый шлейф запахов: дорогой одеколон мэра, сосновой смолы и опилок от Кроули, сладковатой пудры и ладана от Мэриэн Фрост. Лиам стоял посреди кабинета, чувствуя, как стены сжимаются. Они были не злодеями в классическом смысле. Они были хранителями. Хранителями великого, ужасного, лживого спокойствия. И он стал угрозой этому спокойствию.

Глава 9. Плач отца и ледяной автограф

Он не мог оставаться в четырёх стенах. Он сел в машину и поехал без цели, просто чтобы двигаться. Город в сумерках казался вымершим. Шторы на окнах были плотно задёрнуты. На игровой площадке ни души. Даже собаки куда-то попрятались.

Он оказался на Старой Смайлер-роуд, остановил машину в сотне ярдов от той поляны и пошёл пешком. Лес здесь пах по-другому, не свежестью и жизнью, а гниющими листьями и влажным камнем. Тишина была абсолютной.

И тогда он увидел свет. Неяркий, мерцающий, как от фонарика, у самой кромки деревьев. Он пригнулся и стал подбираться ближе, двигаясь от ствола к стволу.

Это был Дэвид Клэй. Он сидел на корточках перед небольшой, свежевыкопанной ямкой. В руках у него была картонная коробка из-под обуви. Он не молился. Его плечи судорожно подёргивались. Лиам прислушался и услышал не молитву, а сдавленные, горловые звуки, смесь рыданий, брани и отчаяния.

— …Возьми… вот, чёрт тебя дери, возьми обратно… это твоё… всё твоё…

Дэвид вытряхивал из коробки содержимое: потрёпанного плюшевого мишку, куклу с одной стеклянной глазницей, мячик, раскрашенную ракушку. Он швырял их в яму, не как подношение, а как вызов.

— На! Бери свои проклятые игрушки! Они нам не нужны! Она нам не нужна такой! Оставь её в покое! Оставь нас! Больше не трогай!

Это был не ритуал умиротворения. Это был акт яростного, беспомощного отрицания. Отказ от дара, который оказался проклятием. Дэвид боялся не за дочь. Он боялся дочь. Боялся того, что она принесла в их дом из лесной тишины. Лиам видел, как его спина выгибалась от беззвучных рыданий, как его кулаки били по земле. Это был страх, вывернутый наизнанку, принявший форму бессильной ярости.

Лиам отступил в тень, не в силах смотреть дальше. Он вернулся к машине и поехал домой, и весь мир казался ему теперь тонкой плёнкой, натянутой над бездонной, холодной пустотой, из которой иногда выныривали такие вот сломанные игрушки и сломанные люди.

Дом встретил его ледяным молчанием. Он включил свет в прихожей, прошёл на кухню, на автомате потянулся к шкафчику за стаканом. Его рука повисла в воздухе.

На кухонном столе, посреди идеально чистой, пустой поверхности, стоял стакан. Его стакан, который он помнил в раковине утром. В нём была вода. Вернее, то, что когда-то было водой.

Теперь это был лёд. Монолитный, прозрачный, идеальной цилиндрической формы, до самого дна. Но не это было самым невозможным. В самой сердцевине льда, будто вмурованная туда волей сюрреалистичного скульптора, зияла идеальная, трёхмерная спираль. Она не была вырезана на поверхности. Она была внутри, как призрак, застывший в толще. Свет от потолочной лампы преломлялся в её витках, создавая странные, мерцающие блики на столешнице.

Лиам осторожно, кончиками пальцев, дотронулся до стакана. Холод был обжигающим, неестественным. Он отдернул руку. Это было невозможно. Вода в тёплом доме не замерзает так быстро и так равномерно. И уж тем более не кристаллизуется в заданный, сложный геометрический узор. Это было нарушение самого порядка вещей. Послание, написанное на языке физики, который он всегда считал незыблемым. Оно говорило: «Твои правила для твоего мира. Здесь они не работают. Я могу изменить материю в твоём доме, пока ты спишь. Что ещё я могу изменить?»

В этот момент в дверь постучали. Не громко, но чётко. Три удара, разделённые равными промежутками. Лиам, не отрывая глаз от ледяной спирали, медленно пошёл открывать.

На пороге стоял Итан Кольер. Он был трезв и сосредоточен, как хирург перед операцией. Под мышкой он держал тетрадь в бархатном переплёте.

— Можно войти? — спросил он, и его взгляд скользнул мимо Лиама, в глубь прихожей, будто он уже знал, что увидит. — Я думаю, теперь ты готов это увидеть. По-настоящему.

Лиам молча отступил, пропуская его. Он не спрашивал, как Итан узнал, что он «готов». Всё, что он мог сейчас делать, это показывать. Он повёл Итана на кухню и указал на стакан.

Итан взглянул на ледяную спираль. На его лице не было удивления. Была лишь горькая, усталая печаль и подтверждение.

— Да. Он оставляет автографы. Когда заинтересуется кем-то всерьёз. Когда чувствует сопротивление. Это его способ сказать: «Я здесь. Я сильнее. Это моя игра».

Он положил тетрадь на стол рядом со стаканом. Бархат и лёд. Два свидетельства одного безумия.

— Это дневник моей жены, Элис, — тихо сказал Итан. — Она вела его, пока не сошла с ума. Как все думают. Здесь всё, что она слышала, чувствовала, догадывалась. О голосах. О снах. О том, что живёт в горе. И о том, что это такое.

Лиам больше не имел сил спорить. Стена фактов, которую он так тщательно выстраивал, рассыпалась у него на глазах, погребённая под медицинскими отчётами, шрамами мисс Эвис, холодным давлением мэра, отчаянием Дэвида Клэя и теперь этим физически невозможным посланием в его собственном доме. Он опустился на стул, чувствуя, как его колени подкашиваются. Усталость была глубже, чем физическая. Это была усталость от борьбы с реальностью, которая отказывалась подчиняться правилам.

— Что она поняла? — спросил он, и его голос прозвучал чужим, сдавленным. — В конце концов?

Итан сел напротив, осторожно открыл тетрадь.

— Она поняла, что мы ищем не того, кто взял. Мы ищем того, что играет. И что эта игра — не про зло. Она про одиночество. Про любопытство. Про скуку, которая длится веками. — Он нашёл закладку. — Она называла это «Сущностью». Но не богом и не демоном. Скорее… ребёнком. Заблудившимся в тёмной комнате, который нащупывает стены и натыкается на наши жизни, как на игрушки. И иногда берёт одну, чтобы посмотреть, как она устроена. А потом ставит обратно. Сломанную.

Лиам закрыл глаза. В темноте под веками он видел дугу на карте, спираль во льду, пустые глаза Лоры. Все линии сходились. Не к человеку. Не к маньяку. К чему-то иному. Древнему. И, по словам сумасшедшей женщины, незлобному. Что, возможно, было страшнее любой сознательной жестокости.

— Почитай мне, — просто сказал он. — Всё, что считаешь важным.

Итан кивнул, поправил очки и начал читать тихим, ровным голосом, в котором звучало эхо голоса его жены. Слова ложились на тишину кухни, смешиваясь с холодом, исходящим от стакана, и медленно, неотвратимо меняли сам воздух, которым дышал Лиам Брок. Он больше не был шерифом, расследующим преступление. Он был человеком, стоящим на пороге, за которым лежала география абсолютно иного мира.

Глава 10. Отсчёт пошёл

Утро после разговора с Итаном началось с телефонного звонка. Это была Эллисон, её голос звучал сдавленно, будто она говорила, прикрыв трубку рукой.

— Лиам, приходи. Сейчас. С Лорой что-то новое. И… и её отец здесь. Он привёл адвоката.

Больница встретила его гробовой тишиной. В коридоре у палаты Лоры стояли трое: Дэвид Клэй, его жена Сара, бледная как полотно, с огромными тёмными кругами под глазами, и щеголеватый мужчина в дорогом костюме, явно не местный. Эллисон держала оборону у двери, скрестив руки на груди.

— Шериф Брок. — Дэвид шагнул вперёд, его лицо было каменной маской решимости, под которой бушевало море страха. — Это мистер Шоу, наш адвокат из Портленда. Мы забираем дочь. Сегодня! Все ваши распоряжения о наблюдении незаконны. У вас нет оснований её удерживать.

— Основания — её состояние, мистер Клэй. Она не может дать согласие на выписку, она нуждается в медицинской помощи.

— Она моя дочь! — Голос Дэвида сорвался на крик, эхом прокатившийся по пустому коридору. — И я знаю, что для неё лучше! Лучше — быть дома! Вдали от… от всего этого! — Его взгляд метнулся к окну, за которым темнел склон Пропасти.

В этот момент из палаты донёсся звук. Не крик. Не плач. Монотонное, ритмичное постукивание. Как будто кто-то отбивает медленный, неумолимый такт.

Все замерли. Эллисон распахнула дверь.

Лора сидела на кровати, отвернувшись от них. В руке она сжимала карандаш и методично, раз за разом, ударяла им по металлическому бортику кровати. Тук. Пауза. Тук. Пауза. Тук. Ровно один удар в секунду. Как метроном. На столе перед ней лежал свежий лист. На нём была не спираль. Это был простой ряд вертикальных чёрточек, аккуратно выстроенных в линию. Как счёт. Как отметки на стене тюремной камеры.