Екатерина Суворова – Пропасть. Все части (страница 4)

...иногда он берёт тех, кто подходит близко. Не из злобы. Из любопытства. Как ребёнок берёт жука в банку. Он смотрит, как они живут, как думают, как боятся, как любят. Потом выпускает. Но банка меняет жука. А его игра длится для жука целую жизнь...

...он не понимает времени. Для него десять лет, как один вдох. Он не понимает, что отбирает у нас. Он думает, мы просто устаём от игры и засыпаем. А когда просыпаемся, готовы снова. Он не знает о смерти. Он знает только сон...

Итан перевернул страницу, и его дыхание застряло в горле. На следующем листе был набросок. Небрежный, сделанный на полях, но узнаваемый. Спираль. Та самая, ровная, закрученная к невидимому центру. А под рисунком подпись Элис: «Увидела во сне. И на камне у Чёрного ручья. Он называет это «дыханием». Голос тишины?»

Сердце Итана заколотилось. Он лихорадочно пролистал дальше, к последним, самым трудным для чтения страницам. Там, среди записей о «голосе в водопроводе» и «тенях, растущих из стен», он нашёл ещё одну пометку, сделанную уже дрожащей рукой:

«Спросила Мэй про старые случаи. Она сказала: «Те, кого возвращают, всегда несут на себе знак. Внутри или снаружи. Они становятся тихими. Упорядоченными. Или рисуют одно и то же. Круги. Спирали. Как будто пытаются повторить узор, который выжгли у них в мозгу». Спросила — какой узор? Она не ответила. Но её глаза… она знает. Она всегда знала».

Итан откинулся на спинку кресла, в голове у него стучало. Узор. Спираль. Знак. Лора рисовала спирали. В отчёте 1963 года о Сьюзен Мэйфилд упоминались «геометрические фигуры», которые она выцарапывала на стене палаты. Даже в деле о мальчике в 1949 году соседи говорили, что он «всё раскладывал по кругу».

Это была не просто мистическая чепуха. Это был симптом. Физическое, документально подтверждённое проявление одного и того же… состояния. Заражения. Воздействия.

Он поднял голову и посмотрел в чёрное окно, за которым маячил силуэт Пропасти. Это не была сила природы в абстрактном смысле. Это было что-то с памятью. С привычками. С узнаваемым почерком. Что-то, что оставляло свою подпись на жертвах, как художник ставит монограмму на картине. И эта подпись была спиралью.

Ему были не нужны теперь газетные вырезки. Ему нужен был этот дневник и медицинские заключения по старым случаям. Нужно было доказать Броку, что Лора не уникальный инцидент, а часть серии. Часть цикла. Проявление болезни места, которая имеет свою диагностическую картину.

Он встал, твёрдо сжимая тетрадь. Страх сменился леденящей решимостью. Он не позволит городу списать Лору на несчастный случай или работу маньяка. Он не позволит им заткнуть рот правде ещё на одно десятилетие, пока не придёт черёд следующего ребёнка.

Он взял дневник, свою папку и вышел на крыльцо. Ночной воздух был холодным и острым. Ветер с Пропасти донёс до него запах прелой хвои и далёкой грозы. Итан твёрдо направился в сторону тёмного центра города. Он шёл к шерифу. И на этот раз он принесёт не слухи, а улику. Улику, написанную почерком его жены и повторённую карандашом в руке потерянной девочки. Улику в виде спирали, тихого, ужасающего крика о помощи, который длился уже больше ста лет.

Глава 6. Дуга страха

Три дня. Три дня Лиам Брок жил в своём кабинете, как отшельник в келье, отгороженный от внешнего мира грудой бумаг, карт и кофейных стаканчиков. Воздух здесь стал своим, замкнутым миром, пахнущим бумажной пылью, чернилами и навязчивой идеей.

Стена напротив его стола превратилась в святилище безумия. На огромную топографическую карту окрестностей Грэнтона, купленную в туристическом центре в Лейк-Вью, он нанёс сетку координат. Затем начал втыкать булавки. Процесс был медитативным, почти священным.

Красные булавки. Места исчезновений. Каждая с крошечной бумажной биркой. 1949. Мальчик, Джимми Прайс, пропал, собирая хворост в полумиле от Чёрного ручья. 1963. Сьюзен Мэйфилд исчезла с тропы во время школьной экскурсии к водопаду Слёз (ироничное название теперь вызывало у Лиама спазм в желудке). 1972. Мисс Эвис (тогда просто девочка Эвелин) потерялась на семейном пикнике. 1987. Пять шахтёров. Шахта «Глаз Дьявола». Красный флажок, как клякса крови. 1995. Арчи Бэйнс. Озеро Клатскат. 2004. Подросток, Марк Тиллман, ушёл в лес с металлоискателем и не вернулся. 2014. Лора Клэй. Старая Смайлер-роуд.

Синие булавки. Места, где их находили. Все те же, кроме шахты. Синие головки теснились возле красных, но не всегда точно. Джимми Прайса нашли в двух милях от места исчезновения, у подножия крутого обрыва, куда, по словам спасателей, одиннадцатилетний мальчик вряд ли мог забраться сам. Синие булавки образовывали пунктирную линию.

Зелёные булавки. «Места тишины». Дом престарелых. Лечебница «Кедровая роща» для Сьюзен Мэйфилд. Скромный домик мисс Эвис. Квартира матери Арчи Бэйна в соседнем городке, куда они переехали. Здесь, по словам Итана, «возвращенцы» жили своей странной, замершей жизнью.

Лиам отступил на шаг, прищурился. Затем взял моток тонкой бечёвки. Он начал соединять синие и зелёные булавки, не следуя дорогам, а прямо, по воздуху. Сначала ничего. Потом, едва уловимая дуга. Он добавил красные булавки, соединив места исчезновений. Дуга стала чётче. Она не была идеальным полукругом, это была неровная, зубчатая линия, но её направление было неоспоримым. Она огибала восточный склон Пропасти, как гигантская подкова, брошенная вокруг горы. Все случаи лежали внутри этой подковы. Ни один за её пределами

Эпицентр, геометрический центр этой дуги, пришёлся аккурат на чёрное пятно, обозначавшее шахту «Глаз Дьявола». Лиам измерил расстояние. От шахты до самой дальней точки (озеро Клатскат) 3.2 мили. До ближайшей (Старая Смайлер-роуд) чуть больше мили. Радиус действия. Как у маяка. Или у хищника, патрулирующего свою территорию.

Он сел за стол, руки дрожали от адреналина и кофеина. Это не могло быть случайностью. Он вспомнил курс криминальной географии. Психологический профиль маньяков, которые действуют в «комфортной зоне». Но здесь зона была не вокруг дома преступника, а вокруг пустого места в горе. И временной промежуток десятилетия. Ни один маньяк не живёт так долго и не действует с такой периодичностью.

Тут дверь распахнулась, и ворвалась Эллисон Рэйес. На сей раз в её глазах был не научный азарт, а профессиональное бессилие, смешанное с личным страхом.

— Лиам, я не знаю, что делать. — Она опустилась в стул, не снимая куртки. — Это выходит за рамки медицины. И за рамки моих полномочий.

— Что случилось? Девочке хуже?

— Нет. В том-то и дело. Она стабильна. Ужасающе стабильна. Её показатели не меняются на йоту. Она не спит, не бодрствует. Она… пребывает. И рисует.

Эллисон достала из папки не распечатки анализов, а стопку листов. Десятки, может, сотни листов. На каждом та же самая спираль. Иногда маленькая, в углу, иногда занимающая весь лист, карандашный стержень стирался до металла от нажима.

— Она не останавливается. Если дать ей бумагу, она заполнит её одним узором. Если бумаги нет, она рисует пальцем на простыне, на запотевшем стекле, на подносе для еды. Медсёстры боятся заходить к ней. Говорят, от неё исходит холод.

— А родители?

— Мать, Сара… она не уходит. Ночует на раскладушке у двери палаты. Сегодня утром санитарка услышала, как она плачет во сне. Не просто плачет, а… умоляет. Повторяла одно и то же: «Не забирай моих детей… пожалуйста, не забирай моих детей…» — Эллисон сглотнула. — Она на восьмом месяце, Лиам. Это стресс, который ей противопоказан. Я пыталась уговорить её поехать домой, отдохнуть. Она смотрела на меня пустым взглядом и сказала: «Я не могу его оставить. Он заберёт и этого». Она говорила о ребёнке, которого ждёт.

Лиам почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Страх Сары был уже не за Лору, а от неё. Или от того, что она представляла.

— А отец? Дэвид?

Эллисон потёрла виски.

— Дэвид Клэй — это отдельная история. Он был сегодня у меня. Требовал немедленно выписать Лору. «Она моя дочь, я заберу её домой, вы не имеете права её держать». Я объясняла про необходимость наблюдения, про нестабильное состояние. Он не слушал. Говорил, что все эти ваши анализы и исследования только делают хуже. «Вы светите фонарём в его окно! — кричал он. — Вы показываете ему, что она здесь! Он придёт и заберёт её обратно, а заодно может и кого ещё!» Потом он… он извинился. Сказал, что не в себе. Но его глаза, Лиам… он не просто боится. Он знает что-то. Что-то, что заставляет его видеть в собственной дочери приманку для чего-то ужасного.

Лиам посмотрел на карту. На дугу, в центре которой была его собственная метка «больница». Лора была здесь, в эпицентре внимания. И её отец, похоже, боялся именно этого внимания. Не медицинского, а другого.

— Что ты хочешь от меня, Эллисон? Юридического приказа не отдавать её?

— Я хочу, чтобы ты поговорил с Дэвидом. Как шериф. Официально. Объяснил, что это часть расследования. Что девочка свидетель. Что её нельзя просто забрать. И… — Она замолчала. — И узнал, что он имеет в виду под «он». Кто этот «он», который может прийти? Похититель? Или…

Она не договорила. Не нужно было. Её взгляд скользнул к карте на стене, к дуге страха, вычерченной красными и синими булавками.

— Он не скажет, — тихо произнёс Лиам. — Он боится. Так же, как боится мэр и весь его совет. Они боятся не преступления, а… последствий расследования. Как будто само наше любопытство — спусковой крючок.