Екатерина Суворова – Пропасть. Все части (страница 3)

— Маньяк… — Итан задумчиво повторил слово, как будто пробуя его на вкус. — Да, пожалуй, это самое близкое определение. Только этот маньяк… не человек. И его мотивы нам не понять. Он не убивает из ненависти или похоти. Он… коллекционирует. Изучает. А потом иногда возвращает экспонаты обратно, когда они перестают быть интересными, или когда ему нужно освободить место для новых.

Лиам засмеялся. Звук получился резким, фальшивым, режущим тишину кабинета.

— Прекрасно. Значит, у нас в лесу завёлся коллекционер душ. Спасибо, Кольер, это очень поможет в составлении ориентировки. Я так и напишу: «Осторожно, метафизический маньяк, крадёт детей раз в десятилетие». Я буду искать преступника. Из плоти и крови. Со следами, мотивами, уликами. А не призрака из сказок.

Итан смотрел на него не с обидой, а с жалостью. Той самой жалостью, которой смотрят на человека, стоящего на краю обрыва и отрицающего законы гравитации.

— Хорошо, шериф. Ищите. — Он встал, оставив папку на столе. — Копайте архивы. Опрашивайте свидетелей. Но когда вы упрётесь в стену, когда ваши факты начнут таять, как сон на рассвете… вспомните этот разговор. И спросите себя: что, если коллекционеру понравилось, как вы ищете? Что, если теперь он заинтересовался вами?

Он ушёл, оставив после себя тяжёлое молчание и папку, лежащую на столе, как обвинительный акт против здравого смысла.

Лиам с силой швырнул карандаш в стену. Он разлетелся на куски. Глупости. Всего лишь совпадения, нагнетание атмосферы суеверными обывателями. Он шериф. Он верит в отпечатки пальцев, в ДНК, в логические цепочки.

Он подошёл к окну. На улице уже стемнело. Над Пропастью не было звёзд, их скрывали низкие, тяжёлые тучи. И тогда он увидел это. В глубине своего отражения в стекле. На мгновение, на долю секунды, ему показалось, что за его спиной, в тёмном углу кабинета, где стоял шкаф со старыми делами, притаилась невысокая фигура. Не Лоры. Другого ребёнка. Светловолосого мальчика в коротких штанах и заплатанной рубашке.

Лиам обернулся так резко, что у него хрустнула шея.

В кабинете никого не было. Только тени. И папка на столе, из которой словно сочился тонкий, невыносимый холод, поднимающийся по ногам и цепенеющей руке, всё ещё сжимавшей обломки карандаша.

Рациональный мир дал ещё одну, более глубокую трещину. И из этой трещины, казалось, доносился тихий, насмешливый шепот. Шёпот того, кто коллекционировал тишину и страхи. И, возможно, уже присмотрел для своей коллекции новый экземпляр.

Глава 5. Элис

Дом Итана Кольера не был домом. Это была скорлупа, брошенная на берег после того, как ушло море. Он захлопнул за собой дверь, и привычная, густая тишина обрушилась на него, как тяжёлое, влажное одеяло. Воздух пах пылью, остывшим пеплом из камина и ещё застоявшимся временем и невыплаканными слезами.

Разговор с шерифом Броком жёг изнутри. Упрямый, слепой щенок, воющий на дверь, за которой сидел не волк, а целый иной мир. Итан видел в его глазах то же самое отторжение, ту же самую рациональную спесь, которая когда-то была и у него самого. И это было невыносимо. Он не мог позволить Броку совершить ту же ошибку. Не мог позволить городу снова принести жертву на алтарь своего страха.

Он подошёл к каминной полке. Среди пыльных безделушек стояла одна чистая, ухоженная рамка. Фотография. Элис. Не та, поздняя, с уже потухшим взглядом, а ранняя. Снятая на пикнике у озера Клатскат, за год до того, как всё началось. Она смеялась, запрокинув голову, в руке стебель одуванчика, пух которого вот-вот должен был разлететься. Солнечные зайчики играли в её каштановых волосах. Она смотрела прямо в объектив, и в её зелёных глазах жил целый мир: остроумие, тепло, тихая, упрямая любознательность, которая и привела её в библиотеку, а потом и к краю пропасти.

Итан взял рамку в руки, его пальцы слегка дрожали. Холодное стекло было единственной связью с тем миром, который он разрушил своим неверием.

Тогда. Пять лет назад.

Сначала это были просто разговоры. За ужином, за чашкой чая.

— Знаешь, Итан, сегодня в архивах попался дневник первой жены лесозаводчика Клэя, 1890-х годов, — говорила Элис, её глаза блестели азартом исследователя. — Она пишет, что их младший сын, Сэмюэль, бредил про «мальчика в горе», который зовёт его играть. Мальчика, который «потерялся во время Великого Обвала». Это же поэтично и жутко!

Итан отмахивался, зачитывая вслух криминальную хронику.

— Поэтично. Наверное, ребёнок просто боялся темноты, а мамаша любила драматизировать. Передай соль.

Потом появились аудиозаписи. Элис, библиотекарь до мозга костей, начала систематизировать «фольклор Пропасти». Она записывала интервью со старейшими жителями. Старуха Мэй (тогда ещё не такая древняя) говорила с ней настороженно, но что-то рассказывала. Говард Финч-старший, отец нынешнего, прошамкал беззубым ртом что-то о «светящихся огоньках» и о том, что его дед «слышал детский смех из-под земли». Элис приносила эти кассеты домой, и они слушали их вместе, смеясь над суевериями. Но смех Итана постепенно становился напряжённым. В голосах стариков была неподдельная, костная боязнь.

Затем Элис стала просыпаться по ночам. Сначала редко, потом всё чаще.

— Мне опять снился тот лес, — говорила она, сидя на краю кровати, кутаясь в халат. — И в нём… не мальчик. Просто голос. Он не говорит слова. Он… зовёт. Протяжно. Как эхо. И в этом зове такая тоска, Итан… такая бесконечная, одинокая тоска.

Итан, уже раздражённый её «проектом», грубил:

— Перестань копаться в этом дерьме, Элис! Ты начинаешь видеть это во сне! Это самовнушение!

Она смотрела на него не с обидой, а с печалью, как на ребёнка, который боится темноты и поэтому кричит на неё.

— Это не самовнушение. Это память места. Он хочет, чтобы его услышали.

А потом была та ночь. Октябрьская, ветреная, с первым ледяным дождём. Он проснулся от холода, раскрытое окно, занавески трепетали, как паруса призрачного корабля. Кровать рядом была пуста.

Сердце упало. Он бросился на улицу, в одних пижамных штанах, накинув на плечи куртку. Дождь сек по лицу. Он знал, куда бежать.

Он нашёл её на Старой Смайлер-роуд, в том самом месте, где годы спустя найдут Лору Клэй. Она стояла босиком в грязи и мокрых листьях, в одной ночнушке, прилипшей к телу от дождя. Она не дрожала. Она смотрела на чёрный силуэт Пропасти, и на её лице сияло выражение такого безмятежного, такого чуждого блаженства, что у него перехватило дыхание.

— Элис! Ради всего святого!

Она медленно повернулась. Капли дождя стекали по её щекам, как слезы.

— Он показал мне, Итан, — прошептала она, и её голос звучал отстранённо, будто доносился издалека. — Он показал мне свои игры. Города из теней и света. Приятные воспоминания. Он так одинок. Он просто хочет, чтобы с ним поиграли. По-настоящему. Он говорит… он говорит, что взрослые играют неправильно. Они играют в злость, в жадность, в страх. Он хочет играть в чистые игры. В прятки. В догонялки. Но его игра… она длится слишком долго для нас. И мы ломаемся.

Он схватил её, почти силой, закутал в свою куртку, потащил домой. Она не сопротивлялась. Она улыбалась той же неземной улыбкой. В ту ночь он впервые увидел в её глазах не свою жену, а кого-то другого. Кто-то, кто смотрел на него из глубины, с любопытством и лёгкой жалостью.

На следующий день приехали врачи.

«Острый психотический эпизод. Возможно, шизофрения».

Итан, испуганный, измученный, полный стыда за свой страх и злости на эту нелепость, подписал бумаги. Когда санитары вели её к машине, она на прощанье посмотрела на него и сказала тихо, но очень чётко:

— Ты боишься его, потому что не понимаешь. Но он не злой, Итан. Он потерянный. Как я теперь.

Её слова стали приговором их обоим.

Итан поставил фотографию обратно. По его щеке скатилась слеза, оставив горячий след на холодной коже. Он не вытирал её.

Всё, что он говорил Броку, было правдой, но не всей. Он не показал ему главного, дневника Элис. Той самой тетради в бархатном переплёте, которую он прятал даже от самого себя.

Он прошёл в гостиную, не включая свет, и подошёл к книжному шкафу. Его пальцы, привыкшие к этому движению, сами нашли нужный промежуток между толстыми томами по истории Орегона. Он достал её, тетрадь в бархатном переплёте, тёплую на ощупь, будто живущую своей собственной, замедленной жизнью. Дневник Элис.

Он не открывал её годами. Боялся. Но сейчас, с холодной девочкой в больнице и упрямым шерифом, который шёл тем же путём неверия, страх перед прошлым стал слабее страха перед тем, что может повториться.

Он сел в её кресло у камина, включил настольную лампу. Свет вырвал из мрака круг на страницах, испещрённых аккуратным, женским почерком, который к концу становился всё более нервным и рваным. Он начал читать наугад, ища не доказательства для Брока, а подтверждение для самого себя, что он не сходит с ума.

...он говорит не словами. Он говорит чувствами. Прямой трансляцией. Сегодня он передал мне ощущение падения, долгого, бесконечного, в полной темноте, но без страха. Только удивление. А потом удар. И тишина. И долгое-долгое одиночество в темноте, пока не появился первый свет. И первые голоса сверху. Люди. Они были так заняты, так громки. Они не видели его. Не слышали. Он стал наблюдать. Это была его первая игра...