Екатерина Суворова – Пропасть. Дитя тьмы (страница 3)

— Она говорит... странные вещи, — осторожно произнёс Иезекииль. — Будто бы... ей снятся кошмары. Про дьявола. Про то, что ребёнок не наш.

Доктор усмехнулся — не зло, а снисходительно, как усмехаются взрослые над детскими страхами.

— Это всё нервы, мистер Валли. У моей покойной жены, царствие ей небесное, тоже бывали фантазии, когда она носила нашего младшего. То ей казалось, что ребёнок не шевелится, то — что шевелится слишком сильно. Один раз она заявила, что чувствует у младенца когти. — Он хохотнул. — А родился здоровый мальчик, десять фунтов, орёт — за версту слышно. Так что не берите в голову. Пройдёт.

Иезекииль кивнул. Слова доктора подействовали на него успокаивающе. В конце концов, кто он такой, чтобы спорить с человеком, который двадцать лет лечит людей? Если доктор говорит, что это обычное дело, значит, так и есть.

Он проводил доктора, вернулся в дом и подошёл к жене.

— Ну вот, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Доктор говорит, ты беременна. Поэтому и недомогание. Это всё естественно. Пройдёт через месяц-другой.

Эстер подняла на него глаза. В них не было ни радости, ни облегчения. Только всё та же глухая, беспросветная тоска.

— Ты ему не рассказал, — произнесла она тихо. — Про то, что я видела.

— Рассказал, — солгал Иезекииль. — Он сказал, это обычные страхи. У многих женщин такое бывает. Организм перестраивается, нервы шалят. Ничего сверхъестественного.

— Значит, он тоже не верит.

— Тут не во что верить, Эстер. Ты придумала себе беду и теперь сама в неё веришь. А беды никакой нет. Есть ребёнок. Наш с тобой ребёнок. Понимаешь?

Она ничего не ответила. Только губы её дрогнули в горькой, невесёлой усмешке.

В последующие дни Иезекииль старался быть особенно внимательным к жене. Он сам готовил еду, сам топил печь, сам доил корову, чтобы избавить Эстер от лишней работы. По вечерам он читал ей вслух Библию — те места, где говорилось о надежде и уповании на Господа. Он молился вместе с ней перед сном, и она послушно повторяла слова молитвы, но он чувствовал: её мысли где-то далеко.

Ей не становилось лучше. Напротив — с каждым днём она угасала всё заметнее. Отвар, прописанный доктором, не помогал. Свежий воздух не помогал. Молитвы не помогали. Она по-прежнему почти не спала, а когда засыпала, то металась во сне и стонала так жалобно, что у Иезекииля сжималось сердце. Однажды ночью она закричала — тем самым страшным, животным криком, от которого он проснулся в холодном поту, — и когда он бросился к ней, она сидела на кровати, глядя перед собой остановившимися глазами, и повторяла: «Он здесь, он здесь, он в комнате...»

В комнате никого не было. Только тени. Только луна, заглядывающая в окно.

Иезекииль понимал: нужно что-то делать. Доктор не помог, его собственные слова не помогли, оставалась последняя надежда — на Бога. Не на того Бога, которому он молился дома, а на того, что обитал в церкви, в освящённых стенах, где сам воздух был пропитан ладаном и веками веры. Он решил ехать к священнику.

Отец Томас принял его в ризнице. Он был спокоен и доброжелателен, но Иезекиилю показалось, что в его глазах мелькнула тень усталости — или разочарования.

— Я слушаю вас, сын мой, — сказал священник, садясь напротив.

Иезекииль рассказал всё: о беременности, о ночных страхах жены, о её сне, в котором она видела дьявола, о её убеждённости, что ребёнок — не его. Он говорил долго, сбивчиво, и под конец сам почувствовал, что его слова звучат нелепо.

Отец Томас слушал внимательно, не перебивая. Когда Иезекииль закончил, он некоторое время молчал, потом откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Ваша жена глубоко верующая женщина, — произнёс он наконец. — И её вера, как это часто бывает, делает её уязвимой для страхов. Дьявол — это не сказка, мистер Валли. Он существует. Но он не является к каждому, кому приснился дурной сон.

— Значит, вы думаете, что ей это просто кажется? — спросил Иезекииль.

— Я думаю, что её страхи вызваны естественными причинами — усталостью, телесными переменами, волнением перед материнством, — ответил священник. — Враг рода человеческого, конечно, может использовать эти страхи, чтобы смущать её душу. Но это не значит, что он вселился в неё или в ребёнка.

— Что же мне делать? Она не слушает меня. Она не верит доктору.

— Молитесь, — сказал отец Томас. — Молитесь вместе. Читайте Писание. Я дам вам освящённую воду и благословлю ваш дом. Но главное — будьте с ней. Не оставляйте её одну со своими мыслями. Поддерживайте её. И верьте, что Господь не допустит зла.

Иезекииль принял благословение, взял бутылочку святой воды и поехал обратно. Всю дорогу он твердил про себя слова священника: «Не допустит зла. Не допустит зла. Не допустит». Он верил в это. Он должен был верить.

Но когда он подъехал к хутору и слез с лошади, его встретил запах.

Тот самый. Сладковатый, приторный, напоминающий увядающие лилии. Он исходил не из дома — из леса. С той стороны, где чернела гора Пропасть.

Иезекииль остановился, принюхался. Запах был отчётливым, почти осязаемым. Он наполнял воздух, смешиваясь с запахом мокрой хвои и сырой земли, но не теряясь в них, а, наоборот, выделяясь, как выделяется фальшивая нота в знакомой мелодии.

Иезекииль перекрестился и вошёл в дом. Эстер спала — или делала вид, что спит. Он тихо разделся, лёг рядом и долго лежал, глядя в потолок. Сна не было. Запах не выходил из головы.

И тут он услышал смех.

Он донёсся из леса — тихий, переливчатый, совершенно отчётливый. Это не был смех взрослого человека. Это был смех ребёнка — или кого-то, кто притворялся ребёнком.

Иезекииль сел в постели. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Он прислушался. Смех повторился — теперь ближе, почти у самого дома. А потом стих. Только ветер. Только дождь, барабанящий по крыше.

«Это зверь, — сказал он себе. — Какой-нибудь зверь. Рысь или филин. Они иногда кричат, как люди».

Он лёг обратно и заставил себя закрыть глаза. Но перед внутренним взором встала картина: маленькая фигурка, стоящая на опушке леса, и глаза, горящие во тьме, как угли.

«Господи, защити нас, — прошептал он. — Господи, защити мою жену и моего ребёнка».

Глава 3. Рождение Джейкоба

Зима в тот год пришла рано и легла на долину тяжёлой, неумолимой плитой. Ещё в ноябре, до Дня благодарения, ударили первые морозы — такие, что земля затвердела как кость, а ручей у дома замолчал, схваченный льдом до самого дна. Потом повалил снег — густой, мокрый, а за ним и сухой, колючий, который ветер с востока закручивал в тугие спирали и швырял в окна, словно кто-то с той стороны пытался проникнуть внутрь.

Иезекииль работал от зари до зари. Нужно было заготовить дрова, укрепить крышу, проверить силки — зима обещала быть долгой, и полагаться в такую пору можно было только на собственные руки. Но главная его забота лежала в доме, в постели у окна, где Эстер проводила теперь почти всё время.

Она больше не вставала. Не потому, что не могла — ноги ещё держали, — а потому что не хотела. Она лежала, отвернувшись лицом к стене, и говорила редко, односложно, словно каждое слово приходилось вытягивать из неё клещами. Живот её, уже большой, вздымался под одеялом крутой, неестественно высокой горой, и Иезекиилю иногда казалось, что он видит, как там, под кожей, что-то шевелится — не плавно, как обычно шевелятся младенцы, а резко, рывками, будто перекатываясь с боку на бок.

Он гнал эти мысли. Он повторял себе слова доктора Марша: «Нервы, только нервы». Он ставил у изголовья икону, зажигал лампадку, читал вслух псалмы — но Эстер не поворачивала головы. Иногда, прерывая чтение, он ловил на себе её взгляд — долгий, неподвижный, полный такого мрачного, всезнающего отчаяния, что у него язык прилипал к нёбу.

— Ты всё ещё думаешь, что это просто сон? — спросила она однажды вечером, когда метель особенно сильно билась в ставни.

Он не сразу нашёлся что ответить.

— Я думаю, что ты устала и напугана, — сказал он наконец. — Но это пройдёт. Скоро родится ребёнок, и всё наладится.

— Когда он родится, — ответила она тихо, почти шёпотом, — ты сам увидишь. И тогда уже тебе придётся поверить.

Он промолчал. А ночью, когда она забылась неспокойным сном, вышел на крыльцо и долго стоял там, глядя в темноту. Метель стихла, и в наступившей тишине он снова услышал смех — далёкий, переливчатый, доносящийся из леса, где не могло быть ни одного живого человека. В морозном воздухе стоял всё тот же сладковатый запах, который он теперь научился различать даже сквозь запах дыма и снега.

Он перекрестился и вернулся в дом, сказав себе, что это воет лисица или скрипит старая ель. Но спал в ту ночь плохо.

Рождество прошло безрадостно. Они не поехали в церковь — Эстер была слишком слаба, а Иезекииль не решался оставить её одну. Он приготовил скромный ужин, зажёг свечу перед иконой, и они встретили праздник вдвоём, в тишине, нарушаемой только воем ветра и редкими стонами жены. Эстер почти не притронулась к еде. К вечеру у неё начались боли — первые схватки, о которых она сообщила мужу безжизненным, бесцветным голосом, как сообщают о приходе незваного гостя.

Иезекииль немедленно послал за повитухой. Ближайшая жила в Грэнтоне — старуха Марта, принимавшая роды в этих краях уже больше тридцати лет. Но дорогу замело, и посыльный — молодой парень с соседнего хутора — вернулся только на следующий день, с пустыми санями: старуха обещала приехать, как только позволит погода. Погода не позволяла.