Екатерина Суворова – Пропасть. Дитя тьмы (страница 2)

Эстер кивнула, но не двинулась с места. Она продолжала смотреть в темноту, и её губы едва заметно шевелились, как будто она произносила про себя какую-то молитву.

— Эстер, — окликнул он её мягче. — Пойдём.

Она вздрогнула, будто очнулась, и наконец поднялась. Когда она проходила мимо мужа в дом, он заметил, что её пальцы, сжимавшие шаль, побелели от напряжения.

Ночью, когда луна поднялась над горой и залила комнату холодным серебристым светом, Иезекииль проснулся от звука, которого никогда раньше не слышал в своём доме. Это был крик. Не вскрик испуга, не стон боли, а долгий, низкий, животный вопль, полный такого беспросветного ужаса, что у него волосы встали дыбом на затылке. Он сел в постели, сбрасывая остатки сна, и увидел, что Эстер лежит рядом с открытыми глазами, устремлёнными в потолок, и кричит. Кричит, не просыпаясь. Её тело было напряжено, как струна, а по лицу катились слёзы.

— Эстер! — Он схватил её за плечи, затряс. — Эстер, проснись! Это сон! Ты слышишь меня? Это сон!

Она дёрнулась раз, другой, и вдруг замолчала. Её глаза, всё ещё полные ужаса, остановились на лице мужа, и она прошептала что-то неразборчивое.

— Что? — спросил он, наклоняясь ближе. — Что ты сказала?

— Он приходил, — прошептала она. Голос её был сухим, как шелест осенних листьев. — Он стоял в углу и смотрел на меня. Я не могла пошевелиться.

Иезекииль оглянулся. Угол комнаты, тот, где висела икона, был пуст. Только тени от луны скользили по стене, создавая причудливые, изменчивые узоры.

— Здесь никого нет, — сказал он. — Это был просто сон. Дурной сон. Ты переутомилась.

— Он сказал... — Эстер запнулась. В её глазах стояли слёзы. — Он сказал, что придёт снова. Что я выношу ему сына.

— Какого сына? — спросил Иезекииль, и холодок пробежал по его спине, хотя он всё ещё пытался убедить себя, что это всего лишь ночной кошмар.

Но Эстер больше ничего не сказала. Она закрыла глаза, и её дыхание постепенно выровнялось, переходя в глубокий, почти неестественно спокойный сон. Иезекииль ещё долго сидел рядом, глядя то на неё, то на тёмный угол, где висела икона. Огонёк лампадки, едва теплившийся перед ликом Богородицы, вдруг мигнул и погас сам собой, хотя масла было ещё достаточно. Иезекииль перекрестился. Впервые за много лет ему стало по-настоящему страшно.

Снаружи, над горой Пропасть, собирались тучи. Ветер выл в трубе, и в его вое слышалось что-то, похожее на далёкий, насмешливый смех. Или ему только показалось.

Глава 2. Сон Эстер

Иезекииль не верил в сны.

Он вырос в семье, где снам не придавали значения. Его отец, лесоруб и охотник, говорил: «Сны — это пар от желудка, не больше». Мать, женщина набожная, но практичная, считала, что Господь говорит с человеком через Писание и через совесть, а не через ночные видения. Сам Иезекииль, дожив до тридцати пяти лет, ни разу не видел сна, который запомнил бы дольше, чем на минуту после пробуждения. Поэтому, когда Эстер начала рассказывать ему о своих кошмарах, он слушал с жалостью, но без тревоги. Он был уверен: это пройдёт. Всё проходит.

Но у Эстер не проходило.

Дни тянулись за днями, а она становилась бледной, молчаливой, с остановившимся взглядом, который, казалось, смотрел не на мужа, не на стены дома, а куда-то сквозь них, в недоступную ему даль. Она по-прежнему вставала на рассвете, растапливала печь, готовила немудрёный завтрак, но все её движения были замедленными, как у человека, который только что оправился от долгой болезни или ещё не совсем проснулся. Она почти ничего не ела. Похудела так, что платье, ещё месяц назад сидевшее впору, теперь висело на ней мешком. Под глазами залегли глубокие, синеватые тени, и щёки впали, отчего скулы выступили резче, и лицо приобрело новое, незнакомое выражение — выражение загнанного зверька, который ждёт удара.

Иезекииль пытался расшевелить её разговорами о хозяйстве, о погоде, о соседях, но она отвечала односложно и без интереса. Он приносил ей из леса пучки поздних цветов — золотых шаров и диких астр, которые она всегда любила ставить в глиняный кувшин на подоконнике. Она брала их, кивала, но цветы оставались лежать на столе, и через день он выбрасывал их, увядшие, так и не попавшие в воду.

Только раз, в один из особенно тихих вечеров, когда дождь барабанил по крыше, а ветер завывал в трубе, Эстер заговорила сама. Иезекииль, чинивший упряжь при свете масляной лампы, поднял голову и увидел, что она сидит, подавшись вперёд, стиснув руки на коленях, и смотрит на него в упор. В её глазах стоял страх — такой глубокий и такой искренний, что у него на мгновение перехватило дыхание.

— Ты должен выслушать меня, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я знаю, ты не веришь в дурные сны. Но это был не просто сон. Я видела... я видела Его.

— Кого «его»? — спросил Иезекииль, откладывая упряжь.

— Его, — повторила она шёпотом. — Того, кто приходит во тьме. У него нет лица — только чернота и два глаза, горящие, как угли. И рога — как сухие ветви. Он вышел из леса и стоял там, в углу, и смотрел на меня. А потом... — Она запнулась. Её губы задрожали. — Потом Он заговорил. Не вслух — здесь, внутри. — Она прижала ладонь ко лбу. — Он сказал, что я выношу Ему сына. Что мой ребёнок будет не нашим. Что через ребёнка Он войдёт в этот мир.

Иезекииль встал, подошёл к ней и опустился рядом на корточки. Взял её холодные руки в свои, заглянул в глаза.

— Послушай меня, Эстер, — сказал он спокойно и твёрдо, тем голосом, каким говорят с испуганными детьми или больными животными. — Ты сама не своя последние дни. Ты мало спишь, мало ешь, ты всё время тревожишься. Неудивительно, что тебе снятся дурные сны. Это не дьявол и не его козни. Это просто усталость. Женская нервическая натура. Пройдёт.

— Ты не понимаешь, — прошептала она, и в её голосе прозвучало отчаяние. — Я чувствую его. Здесь. — Она положила ладонь на живот. — Оно растёт. Я знаю, что это не наш ребёнок.

— Эстер, — он покачал головой, стараясь, чтобы его голос звучал мягко, но в нём уже пробивалась нотка раздражения, которую он не сумел до конца скрыть. — То, что ты чувствуешь, — это страх. Страх перед неизвестным. Перед будущим. Ты же всегда хотела ребёнка. Может быть, Господь и вправду послал нам его, а твой разум, ослабленный тревогой, выдумывает небылицы.

— Ты думаешь, я сумасшедшая, — произнесла она без выражения.

— Я думаю, что ты устала, — ответил он. — И что тебе нужен покой. Завтра я поеду в город и привезу доктора Марша. Пусть осмотрит тебя. Может, пропишет какие-нибудь укрепляющие средства.

Эстер ничего не сказала. Она отвернулась к окну, и он увидел, как по её щеке скатилась одинокая слеза. Но Иезекииль не стал её утешать. Он вернулся к своей упряжи, уверенный, что поступает правильно. Женщины впечатлительны. Женщины мнительны. Так было, так есть, так будет. Нельзя потакать этим фантазиям — от них только хуже.

На следующий день, как и обещал, он запряг лошадь и поехал в Грэнтон. Дорога заняла добрых три часа, и всё это время он думал о жене. О том, как она изменилась за последние недели. О её глазах, в которых поселился страх. О том, что она сказала про ребёнка. «Не наш», — повторил он про себя и усмехнулся. Чей же ещё? Уж не дьявола ли? Это было смешно, нелепо, и всё же где-то в глубине души, там, куда он сам боялся заглядывать, шевелился холодный, липкий червячок сомнения. Но Иезекииль был человеком веры и человеком дела. Он не позволял сомнениям брать верх.

Доктор Марш оказался дома и, выслушав короткий рассказ Иезекииля, согласился поехать немедленно. Это был грузный мужчина лет шестидесяти, с красным лицом, одышкой и манерами человека, который много лет имеет дело с чужими болезнями и уже научился не принимать их близко к сердцу. Всю дорогу он расспрашивал Иезекииля о симптомах, о настроении жены, о её аппетите, и на каждый ответ удовлетворённо кивал, будто заранее знал диагноз.

Когда они приехали, Эстер сидела всё в том же кресле у окна, закутанная в шаль, хотя в доме было тепло. Увидев доктора, она не выказала ни радости, ни тревоги — только кивнула и позволила осмотреть себя с той покорностью, с какой больное животное позволяет ветеринару делать своё дело.

Доктор Марш работал молча и сосредоточенно. Он прослушал сердце и лёгкие, проверил зрачки, ощупал живот, задал несколько вопросов — нет ли тошноты по утрам, не изменились ли вкусовые пристрастия. Эстер отвечала коротко, нехотя, но доктор, казалось, уже всё понял. Когда он закончил осмотр, то попросил Иезекииля выйти с ним на крыльцо.

На улице моросил мелкий осенний дождь. Доктор закурил трубку, выпустил облачко душистого дыма и, щурясь от сырости, сказал:

— Поздравляю вас, мистер Валли. Ваша жена в положении. Месяца два, может, чуть больше.

Иезекииль ожидал этих слов, но всё равно они ударили его, как обухом по голове. Он стоял и молчал, глядя в мокрую землю, и внутри него боролись два чувства — радость, которую он должен был испытывать, и что-то другое, тёмное, чему он не мог подобрать названия.

— А её состояние? — спросил он наконец. — Эта бледность, эти страхи, бессонница...

— Обычное дело, — махнул рукой доктор. — У некоторых женщин беременность протекает тяжело. Организм перестраивается, кровь приливает к одним органам и отливает от других. Отсюда и нервы, и дурные сны, и меланхолия. Пропишу ей успокоительный отвар — пустырник, мяту, немного валерианы. И побольше свежего воздуха. И поменьше волнений. Через пару месяцев всё нормализуется.