Екатерина Суворова – Пропасть. 10 лет спустя (страница 3)

Через год профессор Хейл умер от сердечного приступа в своей квартире в Портленде. Говорили, что перед смертью он уничтожил все свои записи, касающиеся Грэнтона. Говорили, что он звонил кому-то и кричал в трубку: «Это не газ! Это не газ! Мы всё перепутали!» Говорили многое. Но правду знал только он, а он замолчал. Навсегда.

Лабораторию возглавила его аспирантка, Элен Вега. Она была моложе, умнее, прагматичнее. Она не верила в чудеса. Она верила в данные, в графики, в рецензируемые журналы. Она переименовала феномен в «психогазовый синдром на почве гипоксической энцефалопатии» и продолжила работу. Газ по-прежнему выходил из расселины. Датчики фиксировали его круглосуточно. Концентрация менялась, но никогда не падала до нуля. И никто, даже доктор Вега, не мог объяснить, почему.

Город привык к новой жизни.

Туристы приезжали и уезжали. Сувенирные лавки процветали. Репортёры появлялись каждый раз, когда кто-нибудь вспоминал про «Чудо Грэнтона», — обычно в годовщину, или в Хэллоуин или когда в лаборатории случалось очередное «необъяснимое явление» (датчики зашкаливали, газ начинал пульсировать, и в больнице у пациентов учащался пульс). Местные научились не замечать ни туристов, ни учёных. Они просто жили своей жизнью. Ждали. Не зная чего.

Лора выросла. Её изучали, как подопытного кролика. Она привыкла к иглам, к датчикам, к вопросам, на которые у неё не было ответов. Она привыкла к одиночеству. Она перестала ждать, что кто-то придёт и спасёт её. Потому что никто не приходил.

Итан ждал. Каждое воскресенье он сидел у постели Элис и говорил с ней. О погоде, о саде, о том, что Лора пошла в школу, что у неё нет друзей, что она рисует те же спирали, что и десять лет назад. Элис молчала. Но иногда, очень редко, её пальцы сжимали его руку. И тогда Итан знал, что она слышит. Что она всё ещё там, внутри, за стеной сна. Что она ждёт так же, как и он.

Лиам работал в архиве. Он нашёл документы о других исчезновениях — не только в Грэнтоне, но и в соседних городках, в других штатах, даже в других странах. Везде, где были горы с расселинами, везде, где из недр выходил неизвестный газ, случались похожие истории. Дети пропадали. Возвращались. Рисовали спирали. Молчали. Он начал писать книгу. Никто не хотел её издавать.

Город ждал.

Ждал, когда что-то изменится. Когда облако над Пропастью рассеется или сгустится. Когда газ перестанет выходить или вырвется наружу с новой силой. Когда Лора вспомнит или замолчит навсегда. Когда кто-нибудь снова пропадёт.

Ждал.

Десять лет.

А потом, в канун Дня всех святых, на одиннадцатый год после возвращения Лоры, датчики в лаборатории доктора Веги зашкалили. Впервые за десятилетие концентрация газа подскочила в пять раз за одну ночь. Оливер Чен, дежуривший в лаборатории, позвонил Лиаму в три часа ночи.

— Оно началось, — сказал он. — Я не знаю, как это объяснить, но оно началось.

Лиам не спал. Он сидел в своём подвале, перебирая старые фотографии. На одной из них был его отец, Томас Брок, в шахтёрской каске, с фонарём в руке. На обороте было написано: «1987. Последний спуск». Лиам смотрел на эту фотографию десять лет и всё ещё не мог понять, что она значит.

— Я знаю, — ответил он Оливеру. — Я чувствую.

И положил трубку.

За окном его дома, на стекле, медленно, как во сне, начал проступать иней. Тонкий, хрупкий, складывающийся в узор. Спираль. Та самая. Которая не давала ему спать десять лет.

Он подошёл к окну, прижал ладонь к холодному стеклу. Иней растаял под пальцами, но спираль осталась — выжженная на стекле, как клеймо.

— Джейкоб, — прошептал Лиам. — Ты вернулся.

В больнице, в палате на четвёртом этаже, Сара Клэй открыла глаза.

Глава 3. Дыхание Пропасти

Десять лет назад. Третья неделя после находки Лоры.

Профессор Роберт Хейл не верил в чудеса. Он верил в породы, в стратиграфию, в газовые ловушки и тектонические разломы. Тридцать лет он изучал геохимию вулканических систем Каскадных гор и ни разу не встретил ничего, что нельзя было бы объяснить с помощью менделеевской таблицы, двух-трёх уравнений и крепкого кофе. Поэтому, когда ему позвонили из Университета Орегона и попросили срочно выехать в Грэнтон для изучения «аномального явления», он только скептически ухмыльнулся.

Он приехал на третий день после звонка, в субботу, под вечер. С ним были три аспиранта: Марта, Саймон и Элен. Марта занималась микробиологией — хотела проверить, не живёт ли в расселине что-то, что выделяет газ. Саймон был физиком-оптиком — привёз спектрометры для анализа воздуха на расстоянии. Элен Вега была геохимиком, как и он сам, только моложе, злее и амбициознее. Хейл не любил её. Она напоминала ему его самого в молодости — такую же одержимую, такую же безжалостную к фактам и к людям. Он знал, что рано или поздно она его перерастёт. Возможно, даже переживёт. Но сейчас она была просто аспиранткой, которая должна была делать то, что он скажет.

Они разбили лагерь у подножия Пропасти, в ста метрах от входа в шахту «Глаз Дьявола». Палатки, генератор, ящики с оборудованием. Местные смотрели на них издали, не подходя близко. Только старуха Мэй принесла им корзину с яблоками и тёплым хлебом. Хейл поблагодарил, отдал яблоки аспирантам, а сам ушёл в палатку смотреть данные сейсмографов, которые он установил ещё днём.

— Профессор, — сказала Элен, заглядывая в палатку. — Вы должны это увидеть.

Он вышел. Ночь была тёмной, безлунной. Облако над расселиной, которое днём казалось полупрозрачным, теперь светилось. Слабо, зеленовато, как гнилушка в болоте. Оно пульсировало. Ритмично, медленно — один цикл в минуту. Хейл смотрел на это свечение и чувствовал, как что-то внутри него — то самое, чему он никогда не позволял выходить наружу, — шевелится, просыпается, начинает сомневаться.

— Оптическая иллюзия, — сказал он, не оборачиваясь. — Преломление лунного света в кристаллах льда.

— Луны нет, — ответила Элен.

Он промолчал.

На следующее утро они начали спуск в шахту.

Саймон остался наверху — следить за приборами. Марта, Элен и Хейл надели защитные костюмы, кислородные баллоны, каски с фонарями. Шахта встретила их холодом. Не обычным, подземным холодом, который чувствуется на любой глубине, — другим. Активным. Он пробирался сквозь ткань костюмов, сквозь резину перчаток, сквозь пластик забрала. Он пах. Сладковато, приторно, как запах разлагающихся цветов или слишком старого мёда.

— Что это? — спросила Марта, принюхиваясь.

— Не знаю, — ответил Хейл. — Но мы это выясним.

Они спустились на первый горизонт — тридцать метров от входа. Стены здесь были сухими, без следов влаги. Датчики газа показывали незначительные отклонения — чуть выше фона, но в пределах нормы для вулканических пород. Хейл взял пробу воздуха в стеклянную колбу, запечатал, подписал. Всё по протоколу.

На втором горизонте, на глубине семидесяти метров, датчики ожили. Концентрация неизвестного углеводорода выросла в десять раз. Воздух стал плотнее, тяжелее. У Марты закружилась голова — даже сквозь кислородную маску. Хейл велел ей подняться наверх. Она не спорила.

На третьем горизонте, на глубине ста двадцати метров, они нашли их. Спирали.

Они были не нарисованы и не вырезаны. Они были выжжены в камне — или, может быть, выросли из него. Тонкие, почти невидимые линии, которые пульсировали в свете фонарей, как кровеносные сосуды. Они покрывали стены, потолок, даже пол. Они сходились к одной точке — к узкому, почти незаметному отверстию в дальней стене, из которого, как Хейл понял, и выходил газ. Концентрация там была в пятьдесят раз выше нормы.

— Мы не пойдём дальше, — сказал Хейл. — У нас нет оборудования для такой глубины.

— Мы должны, — ответила Элен. Она стояла в двух шагах от отверстия, и её голос звучал приглушённо, будто из-под воды. — Профессор, вы чувствуете? Здесь время... оно другое.

Хейл чувствовал. Но он не хотел это признавать.

— Назад, — приказал он. — Это приказ.

Они поднялись на поверхность. Никто не проронил ни слова.

Через три дня, после анализа проб, Хейл получил первые результаты. Неизвестный углеводород имел формулу C17H35O2 — эфир сложной кислоты, похожий на феромоны насекомых или млекопитающих. Но никто никогда не находил его в геологических образцах. Он был органическим. Значит, у него был источник. Живой источник.

— Это невозможно, — сказал Хейл, глядя на распечатку. — В скале не может быть живого источника.

— А если он не в скале? — спросила Элен. — Если он глубже? Если там, внизу, что-то есть? Что-то, что выделяет этот газ?

Хейл посмотрел на неё. В её глазах горел тот самый огонь, который он так не любил. Огонь человека, который нашёл загадку и не успокоится, пока не разгадает её. Даже если разгадка уничтожит всё, во что он верит.

— Не говори глупостей, — сказал Хейл и вышел из палатки.

Но той ночью он не спал. Он сидел у входа в лагерь, смотрел на пульсирующее свечение облака над Пропастью и думал о том, что сказала Элен. Что там, внизу, что-то есть. Что-то, что дышит. Что-то, что ждёт.

Через месяц Хейл представил результаты своего исследования на конференции в Портленде. Он назвал газ «грэнтонитом» — в честь места находки. Он объяснил его действие: в высоких концентрациях он вызывает литаргический сон, замедляя метаболизм в десятки раз. Он построил графики, диаграммы, математические модели. Он доказал, что Лора Клэй провела в лесу десять лет — но для её организма, она провела там десять дней, газ исказил время для её тела.