Екатерина Суворова – Пропасть. 10 лет спустя (страница 2)

Аспирант Оливер Чен, двадцать семь лет, с вечно растрёпанными волосами и толстыми очками в чёрной оправе, жил в трейлере за лабораторией. Он приехал в Грэнтон два года назад, полный скептицизма и желания доказать, что «феномен Лоры Клэй» — не более чем удачное стечение геохимических и метеорологических условий. Он продолжал измерять газ, брать пробы, строить графики. Потому что это было единственное, что он умел делать.

Итан Кольер больше не писал статей. Он жил в своём старом доме, который десять лет назад казался ему скорлупой, а теперь — просто домом. Он ухаживал за садом, чинил крышу, ходил по воскресеньям к Элис. Иногда к нему приходил Лиам Брок.

Лиам Брок, бывший шериф Грэнтона, жил в доме своего детства — том самом, где десять лет назад на кухне застыла ледяная спираль. Он не носил форму. Не имел оружия. Не отвечал на звонки от журналистов. Но он вёл архив. В подвале своего дома, в старом сейфе, который достался ему от отца, он хранил копии всех документов, все газетные вырезки, все показания свидетелей — всё, что касалось Джейкоба Валли и проклятия Грэнтона. Он верил, что правда должна быть сохранена. Даже если никто не хочет её слышать.

По ночам, когда город затихал и туристические автобусы увозили последних зевак, над Грэнтоном нависала тишина. Не та, спокойная, деревенская тишина, когда слышно, как стрекочут сверчки и шуршат листья. Другая. Густая, вязкая, давящая на уши. Тишина, в которой, если прислушаться, можно было различить что-то ещё. Не звук. Пульсацию. Медленную, глубокую, как дыхание спящего великана. Она шла от горы. От чёрного облака. От расселины, которая не заросла, не закрылась, не забылась.

И в этой тишине, на краю леса, у старой грунтовой дороги, иногда можно было увидеть фигуру. Высокую, сутулую, закутанную в чёрное. Она стояла неподвижно, глядя на город, и ждала. Те, кто видел её, говорили, что это призрак. Те, кто подходил ближе, говорили, что это просто старый Ленни Фрост, отшельник, который так и не вернулся в город после 1987 года. Но Ленни Фрост умер прошлой зимой. Его нашли в руинах дома Валли, замёрзшего, с открытыми глазами, смотревшими на восток. И всё же фигура иногда появлялась. И всё же она ждала.

Город, который проснулся знаменитым, не спал по-настоящему уже десять лет. Он просто затаился. Как зверь перед прыжком. Как паук в центре паутины. Как мальчик в тёмной расселине, который всё ещё помнил голос отца и всё ещё не научился прощать.

Туристы этого не знали. Учёные не хотели знать. Местные — боялись.

Но Лора знала. Каждую ночь, когда она закрывала глаза, она видела его. Мальчика. Того, который стоял на краю обрыва и звал папу. И каждую ночь она просыпалась с ледяными пальцами и смотрела в потолок, слушая, как за окном — или внутри стены, или в самой её груди — пульсирует тишина. Медленно. Глубоко. Неумолимо.

Наступал тридцать первый день октября. Канун Дня всех святых. День, когда, по старым поверьям, граница между мирами истончается.

Не все в Грэнтоне верили в старые поверья. Но все их помнили.

А над горой Пропасть, в плотном, свинцовом облаке, что-то шевельнулось впервые за десять лет.

Глава 2. Вспышка

Десять лет назад

Всё началось не с находки Лоры Клэй на поляне у Старой Смайлер-роуд. Всё началось на следующее утро, когда в Грэнтон приехал первый репортёр.

Это был парень из «Орегон Геральд» по имени Тревор Хейз — тощий, с прыщавым лицом и блокнотом, который он сжимал так, будто от этого зависела его жизнь. Он приехал на разбитой «Хонде», забитой коробками с записями и пустыми банками из-под энергетиков. Местные приняли его за бродягу и чуть не выгнали из города, пока он не показал пресс-карту. Его проводили к шерифу, но шерифа уже не было — Лиам Брок только что сложил полномочия. Временный шериф, толстый, ленивый мужчина по имени Гарольд Дженнингс, сказал Тревору: «Никаких комментариев. Дело закрыто. Несчастный случай». Тревор уехал, но недалеко. Он развернулся у въезда в лес, припарковался у старой бензоколонки и стал ждать.

Он ждал три часа. И дождался.

Из больницы вышла медсестра — Молли Бейкер, женщина с громким голосом и любовью к сплетням. Она села в свой «Шевроле» и поехала домой, но Тревор перехватил её у светофора (единственного в Грэнтоне). Через пятнадцать минут разговора и обещание анонимности он знал всё: девочку нашли в лесу, она не изменилась за десять лет, она не говорит, она рисует странные узоры, доктора в растерянности и о том, как девочка пришла в себя и ничего не помнит. К вечеру того же дня статья с заголовком «ДЕВОЧКА ВЕРНУЛАСЬ ИЗ ПРОШЛОГО: ЧУДО В ОРЕГОНЕ» ушла в печать.

К утру следующего дня в Грэнтоне было двадцать репортёров. К вечеру — пятьдесят. На третье утро город проснулся от грохота вертолётов: телекомпании из Портленда, Сиэтла и Сан-Франциско снимали панораму Пропасти с воздуха.

Люди выходили из домов, щурились на солнце и не понимали, что происходит. Старуха Мэй, которая торговала травами и всегда знала всё первой, стояла на крыльце своей лавки и смотрела, как мимо неё бегут репортёры с камерами, микрофонами, штативами. Она перебирала чётки и шептала что-то на языке, которого никто не понимал. А потом закрыла лавку и не открывала её три дня.

Главная улица превратилась в съёмочную площадку. Автомобили с логотипами телеканалов стояли в два ряда, перекрывая движение. Репортёры в идеально отутюженных костюмах говорили в камеры, показывая пальцами на гору. Местные жители давали интервью за плату — кто за двадцать долларов, кто за бутылку виски. Только старики молчали. Те, кто помнил 1949 год. Те, кто знал правду о Джимми Прайсе. Те, кто видел, как Сьюзен Мэйфилд царапала спирали на стенах лечебницы. Они сидели на верандах, курили и смотрели, как город, который они знали всю жизнь, превращается в балаган.

— Они не понимают, — сказал старый Говард Финч (тот самый, который нашёл Лору) своему соседу. — Они думают, это история про чудо. А это история про горе. Только никто не хочет слышать про горе.

Сосед кивнул, затянулся и выдохнул дым в сторону Пропасти. Облако над расселиной в те дни было почти прозрачным — только лёгкая дымка, похожая на дыхание в морозном воздухе. Но старики видели. Они всегда видели больше, чем хотели.

Через неделю приехали учёные.

Первыми были биологи из Университета штата Орегон — двое мужчин в клетчатых рубашках и женщина с короткой стрижкой. Они взяли пробы крови у Лоры, сделали МРТ, ЭЭГ, кучу тестов, названий которых никто не запомнил. Через три дня они уехали, не сказав ни слова. Их сменили психологи — трое, с блокнотами и диктофонами. Они пытались говорить с Лорой, но она молчала. Тогда они пытались говорить с её матерью, но Сара Клэй лежала в коме, и разговор не получился. Психологи уехали через два дня, оставив на столе в больнице визитку и надпись на полях: «Клинический случай, не поддающийся классификации».

Через две недели после находки в Грэнтон прибыла геологическая экспедиция. Их возглавлял профессор Роберт Хейл, седой, с лицом, изрезанным морщинами, как карта горных хребтов. Он не разговаривал с репортёрами. Не давал интервью. Он привёз с собой три фургона оборудования и группу из десяти аспирантов. Они разбили лагерь у подножия Пропасти, поставили палатки, датчики, буровые установки. Они брали пробы воздуха, воды, почвы, камней. Они спускались в шахту «Глаз Дьявола» в защитных костюмах и с кислородными баллонами. И через месяц они объявили результат.

Из расселины в горе выходит газ. Неизвестный науке углеводород с формулой C17H35O2. В высоких концентрациях он вызывает литаргический сон — состояние, близкое к анабиозу, при котором все процессы в организме замедляются в десятки раз. Лора Клэй пробыла в лесу десять лет, но газ замедлил её тело так сильно, что для внешнего мира она не изменилась.

Газ. Просто газ.

Объяснение было таким простым, таким научным, таким удобным, что все ухватились за него, как утопающий за спасательный круг. Репортёры растиражировали новость. Телеканалы сделали сюжеты с графиками и диаграммами. Учёные написали статьи в престижные журналы. Феномен Лоры Клэй был объяснён. Чудо перестало быть чудом. Оно стало аномалией. Геохимической аномалией.

Но не все поверили.

Итан Кольер, который сидел у постели жены в лечебнице «Кедровая роща», читал статьи профессора Хейла и качал головой. Он знал, что газ — это только часть правды. Газ не объяснял спирали. Газ не объяснял, почему Лора, вернувшись, говорила чужим голосом. Газ не объяснял, что произошло с его женой. Итан молчал. Он уже понял, что правда никому не нужна.

Лиам Брок тоже не поверил. Он ушёл из шерифов, заперся в доме своего детства и начал собирать архив. Он искал не газ. Он искал правду.

— Газ, — говорил он Итану в те дни, когда они встречались на заднем дворе дома Итана и пили дешёвое виски, прячась от репортёров. — Они говорят, что это газ. А почему тогда Джимми Прайс в 1949 году, вернувшись из леса, раскладывал всё по кругу? Почему Сьюзен Мэйфилд выцарапывала спирали на стене? Газа тогда никто не знал. Но узоры были. Узоры были всегда.

Итан кивал, но ничего не отвечал. Он уже знал, что ответа нет. Только вопросы. Всё больше вопросов.

Профессор Хейл получил грант на создание стационарной лаборатории в Грэнтоне. Ему выделили здание старой школы. Он привёз новое оборудование, нанял сотрудников, начал мониторинг газа. Он был уверен, что через год-другой полностью объяснит феномен. Он ошибался.