Екатерина Суворова – Пропасть. 10 лет спустя (страница 1)
Екатерина Суворова
Пропасть. 10 лет спустя
Глава 1. Десять лет спустя
Грэнтон, штат Орегон, встречал утро последнего дня октября так же, как встречал каждое утро последних десяти лет: с сыростью, затянувшейся до костей, и запахом хвои, смешанным с выхлопными газами туристических автобусов.
Гора Пропасть возвышалась на востоке, как чёрный зуб, вонзённый в бледное небо. Её склон, поросший пихтами и елями, казался издали бархатным, зелёным, почти приветливым — обман, который туристические буклеты эксплуатировали без зазрения совести. Только если присмотреться, а лучше — подойти ближе, становилось видно: в скале зияла расселина. Вертикальная, глубокая, похожая на трещину в черепе, на старый, незаживающий шрам. И над этой расселиной, ровно над ней, словно привязанное невидимой нитью, висело облако.
Оно не походило на обычные облака. Слишком плотное, слишком низкое, слишком тёмное — цвета старого свинца или пепла от костра, в который набросали сырых веток. Оно не двигалось. Не меняло формы. Даже в самые сильные ветры, которые осенью выли над Грэнтоном, срывая кровлю с сараев и валя заборы, это облако оставалось на месте. Туристы фотографировали его на телефоны, наводя резкость с трепетом и надеждой увидеть лицо или фигуру. Никто не видел. Только чёрную, плотную массу, которая иногда, на закате, подсвечивалась снизу багровым — и тогда казалось, что гора кровоточит.
У подножия Пропасти, там, где грунтовая дорога переходила в асфальт, стоял новенький щит с надписью: «Добро пожаловать в Грэнтон. Родина Чуда». Ниже, мелкими буквами: «Девочка, вернувшаяся из времени. Призрачный тур — каждый час». Стрелка указывала на парковку, где уже в половине девятого утра толпились три автобуса с затемнёнными стёклами и названиями турфирм из Портленда, Сиэтла и даже Сан-Франциско.
Город цеплялся за склон, как накидка, сползающая с плеч. Двести домов, если считать и те, что на отшибе, возле Чёрного ручья. Церковь с покосившимся шпилем, который после землетрясения так и не выпрямили — «так даже аутентичнее», решил мэр. Одна главная улица, теперь переименованная в бульвар Лоры Клэй — таблички с новым названием висели на фонарных столбах, но местные по старинке называли её просто «дорогой». И бескрайнее, почти чёрное море леса, которое начиналось за последними домами и упиралось в каменную гримасу Пропасти.
Десять лет назад Грэнтон был забытой точкой на карте, где ничего не происходило. Теперь он стал точкой притяжения.
Сувенирная лавка «Спираль», открывшаяся на месте бывшей бакалеи, торговала кружками с чёрным облаком, футболками с надписью «Я пережил Призрачный тур» и пластиковыми спиралями на магнитной ленте — их клеили на холодильники туристы, которые хотели привезти домой кусочек «самой загадочной аномалии Америки». Рядом, в витрине бывшего ателье, красовались восковые фигуры в натуральную величину: девочка в платье в цветочек, с куклой и двумя косичками, и мужчина в форме шерифа, с фонарём в руке. Туристы фотографировались, прижимаясь к стеклу, и дети тыкали пальцами в бледное лицо девочки, спрашивая родителей: «Это она и есть? Та самая?»
На выцветших плакатах, расклеенных по всему городу, крупными буквами было написано: «ЧУДО ГРЭНТОНА: ДЕВОЧКА, КОТОРАЯ НЕ ПОСТАРЕЛА ЗА ДЕСЯТЬ ЛЕТ». Ниже — мелким шрифтом, почти незаметным: «Феномен литаргического сна. Гипоксическая кома. Научное объяснение — в лаборатории Пропасти». Но туристы не читали мелкий шрифт. Они приезжали за тайной.
И тайна жила среди них.
Здание старой школы, закрытой ещё в девяностых из-за нехватки учеников, теперь носило вывеску «Лаборатория геохимических аномалий им. доктора Элен Веги». Белый фургон с надписью «Университет Орегона» стоял у крыльца, и из него выгружали ящики с надписью «Опасно. Газ». Лаборатория занимала весь первый этаж: стерильные белые комнаты, где когда-то пахло мелом и детскими носками, теперь пахли спиртом, озоном и чем-то сладковато-приторным — тем самым «дыханием Пропасти», которое учёные пытались выделить, очистить и понять. Второй этаж пустовал. Окна там были заколочены, и изнутри, если прислушаться, иногда доносился сквозняк — такой же ровный и холодный, как дыхание спящего.
В дальнем конце главной улицы, там, где дома кончались и начиналась грунтовка к Чёрному ручью, стояла больница. Небольшая, двухэтажная, с выцветшим красным крестом над входом. Внутри, на четвёртом этаже (которого, впрочем, не было, и любой местный объяснил бы туристу: «Ну, это так говорится, четвёртый — потому что подвал считается первым»), в палате с зашторенными окнами, лежала женщина. Сара Клэй. Мать Лоры. Десять лет в коме. Её лицо, когда-то круглое и румяное, стало серым, острым, почти прозрачным. Вены на висках просвечивали, как карта рек, пересохших в жаркое лето. Капельницы вливались в её руки, и аппараты пищали ровно, монотонно, как метроном, отмеряющий время, которое она потеряла.
В другой больнице с названием «Кедровая роща», в палате с решёткой на окне, лежала другая женщина. Элис Кольер. Её лицо было спокойным, почти блаженным, но глаза — открытые, немигающие — смотрели в потолок уже десять лет. Иногда, в полночь, когда медсёстры меняли капельницы, её губы шевелились. Она произносила одно слово. Разное в разные ночи. Но чаще всего — «мальчик». Никто не записывал эти слова. Никто не придавал им значения. Старшая медсестра, миссис Грей, работавшая здесь с 2008 года, говорила новеньким: «Это просто эхо. У них у всех эхо. От того газа наверное».
Но Итан Кольер, который приходил к жене каждое воскресенье, в одно и то же время — в три часа дня, — знал, что это не эхо. Он садился на стул у её кровати, брал её холодную, безвольную руку и говорил: «Я здесь, Элис. Я никуда не ушёл». И тогда её губы замирали. И наступала тишина. Самая страшная тишина, какую Итан слышал в своей жизни, — тишина, в которой он не мог различить, слушает ли она его или уже давно никого не слышит.
Напротив городской больницы, через дорогу, в здании бывшей почты, работала кофейня. «У Лоры». Вывеска была сделана от руки — неровные буквы, нарисованные белой краской по тёмному дереву. В витрине стояли столики на двоих, на каждом — маленькая керамическая спираль вместо салфетницы. Кофе здесь был плохим, но туристы всё равно заходили. Не за кофе. За ней.
Лора Клэй работала бариста по утрам. По документам ей было тридцать, но выглядела она на шестнадцать — последствие того самого «феномена», который учёные так и не смогли объяснить до конца. Маленькая, худая, с бледным лицом и огромными тёмными глазами, она двигалась среди столиков бесшумно, как тень. С ней почти никто не заговаривал. Туристы боялись — не её, а того, что она может сказать. Местные сторонились — не из злобы, а из смутного, непрошеного стыда. Она была для них напоминанием. О том, что они сделали. И о том, чего не сделали.
Лора разливала кофе, вытирала стойку, принимала заказы — молча, вежливо, с полуулыбкой, которая не касалась глаз. Иногда кто-то из особенно смелых туристов спрашивал: «А правда, что вы там были? В той горе?» Лора тогда ставила чашку, смотрела на спрашивающего пустыми, усталыми глазами и отвечала односложно: «Не помню». Это была ложь. Она помнила. Всё. Но говорить об этом с чужими людьми, которые приезжали поглазеть на неё как на экспонат, она не собиралась.
После работы, около двух часов дня, Лора шла через парковку к своему старому «Форду». Она садилась в машину и долго сидела, глядя на гору. Потом заводила двигатель и ехала домой — в маленький дом на окраине, который когда-то принадлежал её бабушке и который она выкупила на деньги, заработанные в кофейне. Дома она запирала дверь, задвигала шторы и сидела в темноте до вечера. Иногда — рисовала. Но уже не спирали. Теперь она рисовала лица. Много лиц. Старые, молодые, детские. Все они смотрели с листов бумаги, развешанных по стенам, пустыми, немигающими глазами. И Лора смотрела на них в ответ.
Город жил своей жизнью. Утром — автобусы с туристами, вечером — они же, грузящиеся обратно, с пластиковыми пакетами сувениров и снимками чёрного облака на телефонах. Днём — редкие местные, которые ходили по своим делам, стараясь не смотреть на гору. Владелец лесопилки, теперь уже совсем старый, Бен Кроули, умер два года назад. Говорили, что перед смертью он всё повторял: «Оно ждёт. Оно всегда ждёт». Его сын, Джейсон, продал лесопилку и уехал в Калифорнию. Теперь лесопилкой владела корпорация из Портленда, и рабочие приезжали туда вахтовым методом — чужие люди, которым не было дела до местных страхов.
Мэр Грин тоже ушёл. Не умер — ушёл в отставку через год после событий, когда давление стало слишком сильным. Говорили, что он живёт где-то во Флориде, играет в гольф и не говорит о Грэнтоне ни слова. Новый мэр, Эдвард Кейн, был бывшим учителем истории — тихий, интеллигентный, ни во что не верящий. Он старался не замечать ни туристов, ни учёных, ни Лору. Он просто подписывал бумаги, которые подсовывал ему секретарь, и ждал пенсии.
Учёные из лаборатории были самыми заметными людьми в городе. Их белые халаты мелькали на улицах, в закусочной, в единственном баре «У Боба», где они пили пиво по пятницам и спорили о концентрации C17H35O2. Доктор Элен Вега, руководительница лаборатории, женщина лет пятидесяти с железными седыми волосами, собранными в тугой пучок, и глазами, которые видели сквозь любое враньё, не появлялась в городе уже три месяца — она была в командировке в Вашингтоне, где пыталась выбить новое финансирование. Говорили, что без неё лаборатория может закрыться. Говорили, что это к лучшему.