Екатерина Суворова – Пропасть. 10 лет спустя (страница 4)

Он ни разу не упомянул спирали. Ни разу не сказал о пульсации облака. Ни разу не рассказал, что чувствовал, стоя в трёх метрах от отверстия, из которого выходило дыхание Пропасти.

Журналисты назвали его открытие «прорывом года». Крупные газеты напечатали статьи с заголовками вроде «ТАЙНА ГРЭНТОНА РАСКРЫТА: ВИНОВАТ ГАЗ». Учёные мужи из Стэнфорда и Массачусетса писали ему письма с поздравлениями. Кто-то даже предложил номинировать его на премию.

Хейл принимал поздравления, улыбался в камеры, пожимал руки. Но каждую ночь, лёжа в своей постели в Портленде, он слышал этот звук. Пульсацию. Медленную, глубокую, неумолимую. Она была в его ушах, в его груди, в самом основании его черепа. Она не прекращалась.

Через год он умер от сердечного приступа. За три дня до смерти он уничтожил все свои записи, касающиеся Грэнтона. Он звонил кому-то — коллеге, другу, может быть, Элен Веге — и кричал в трубку: «Это не газ! Мы всё перепутали! Оно не спит! Оно никогда не спало!»

Никто не знает, что он имел в виду. Никто не знает, что он нашёл в последние месяцы своей жизни. Но те, кто видел его тело перед кремацией, рассказывали странную вещь: на его груди, под белой больничной рубашкой, была спираль. Не татуировка, не ожог. Узор, проступивший изнутри, как у Лоры Клэй на запястье, как у мисс Эвис на ладони. Тонкие, бледные линии, которые вились от солнечного сплетения к сердцу.

Врачи сказали, что это последствие стресса. Феномен.

Но Итан Кольер, который узнал об этом от своей жены Элис (она была ещё в сознании в те дни, она слышала новости по радио в своей палате), знал правду. Профессор Хейл заглянул слишком глубоко. И Пропасть заглянула в ответ.

Настоящее время. Лаборатория доктора Веги.

Элен Вега не любила вспоминать те дни. Она вообще не любила вспоминать. После смерти Хейла она возглавила лабораторию, переименовала её в свою честь, выбила новое финансирование и продолжила работу. Но она больше никогда не спускалась в шахту. Ни разу за десять лет. Она сидела в своей комнате на первом этаже бывшей школы, смотрела на мониторы, читала показания датчиков, строила графики. Газ выходил из расселины — это был факт. Его концентрация колебалась — это был факт. Всё остальное было интерпретацией.

— Грэнтонит, — говорила она новым аспирантам, которые приезжали в город, полные энтузиазма и желания разгадать тайну. — Эфир сложной кислоты. Вызывает литаргический сон. Замедляет метаболизм. Всё остальное — фольклор. Не тратьте время.

Оливер Чен, который приехал в Грэнтон два года назад, был её аспирантом. Он не верил в фольклор. Он верил в науку. У него был диплом химика-аналитика, четыре публикации в рецензируемых журналах и желание защитить диссертацию по теме «Психогазовый синдром: клинические и геохимические аспекты». Он считал, что феномен Лоры Клэй полностью объяснён, и всё, что осталось, — это доработать математическую модель диффузии газа в атмосферу.

Он ошибался. Он понял это в ту ночь, когда датчики зашкалили.

Оливер дежурил в лаборатории один. Было три часа ночи, за окнами выл ветер, и где-то в здании скрипели половицы — старые, рассохшиеся, которые скрипели всегда, но в ту ночь особенно настойчиво. Он пил кофе, смотрел на монитор и вдруг заметил, что цифры поползли вверх.

Концентрация грэнтонита: 12 ppm (норма — 2–3). Через минуту: 18 ppm. Через пять минут: 35 ppm.

Оливер протёр глаза, подумал, что сон или сбой в калибровке. Проверил датчики — работали исправно. Взял пробу воздуха из системы вентиляции — концентрация 38 ppm. Позвонил доктору Веге. Она не ответила — он знал, что она в Вашингтоне, на конференции, и сейчас, вероятно, спит. Позвонил Лиаму Броку. Тот ответил сразу, будто ждал звонка.

— Оно началось, — сказал Оливер. — Я не знаю, как это объяснить, но оно началось.

В трубке было молчание. Потом Лиам сказал:

— Я знаю. Я чувствую.

И положил трубку.

Оливер сидел в лаборатории до утра, глядя, как цифры на мониторе растут, падают, снова растут. Они не подчинялись никакой математической модели. Они пульсировали. Ритмично, медленно — один цикл в минуту. Как сердцебиение. Как дыхание.

Он вспомнил рассказы местных стариков о «дыхании Пропасти». Он вспомнил спирали на стенах шахты, которые видел профессор Хейл (об этом писали в его полевых дневниках, которые Оливер нашёл в архиве университета). Он вспомнил лицо Лоры Клэй, когда она разливала кофе в своей кофейне — пустое, усталое, но с какой-то странной, скрытой напряжённостью, будто она ждала.

Но, он был уверен - всё объясняется газом.

Утром, когда солнце поднялось над Пропастью и облако над расселиной стало чуть светлее, Оливер вышел на крыльцо лаборатории. Город просыпался. Автобусы с туристами уже парковались на главной улице. Сувенирные лавки открывались. В кофейне «У Лоры» зажёгся свет.

Оливер посмотрел на гору. Облако над ней висело, как всегда — плотное, тёмное, неподвижное. Но ему показалось, или оно действительно стало чуть больше? Чуть чернее? Чуть ближе?

— Ты тоже это чувствуешь? — раздался голос за его спиной.

Оливер обернулся. На крыльце стояла старуха Мэй. Она была в чёрном платке и длинной юбке, в руках держала корзину с травами. Её лицо, изрезанное морщинами, было спокойным, почти безмятежным, но глаза — чёрные, глубокие, как сама Пропасть — смотрели на Оливера с такой древней, усталой мудростью, что ему стало не по себе.

— Что чувствую? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Дыхание, — сказала Мэй. — Оно изменилось. Раньше оно было медленным, как у спящего. Теперь оно частое, как у того, кто проснулся. — Она помолчала, перебирая травы в корзине. — Он проснулся. — Мэй повернулась и медленно пошла прочь, не оглядываясь. — Передай Лиаму. Он знает, что делать.

Оливер смотрел ей вслед, пока её чёрная фигура не растворилась в утреннем тумане. Потом он достал телефон и набрал номер Лиама.

— Она была здесь, — сказал он. — Мэй. Она сказала, что он проснулся.

— Я знаю, — ответил Лиам. — Я уже еду.

Через двадцать минут Лиам Брок стоял в лаборатории, глядя на мониторы. Его лицо было серым, небритым, под глазами залегли глубокие тени. Он не спал уже вторую ночь. Он вообще плохо спал последние десять лет.

— Покажи мне график за последние две недели, — сказал он.

Оливер развернул экран. График концентрации газа выглядел как кардиограмма: ровная линия с редкими, мелкими пиками. А потом, три дня назад, линия резко пошла вверх, затем упала, снова пошла вверх, снова упала. Пульсация.

— Это началось не сегодня, — сказал Лиам, водя пальцем по экрану. — Это началось три дня назад.

— Я не знаю, что это значит, — признался Оливер. — Газ не должен пульсировать. У него нет источника, который мог бы создавать такие колебания.

— А если есть?

Оливер поднял глаза на Лиама. Тот стоял, вглядываясь в график, и лицо его было непроницаемо.

— Вы думаете... — начал Оливер, но не закончил.

В этот момент в кармане Лиама зазвонил телефон. Он достал его, посмотрел на экран, нахмурился и ответил.

— Итан? Что случилось?

Оливер не слышал, что говорил Итан, но видел, как меняется лицо Лиама. Сначала недоумение, потом тревога, потом — холодная, сковывающая внутренности пустота, которую Оливер видел только раз в жизни: когда его собственный отец узнал о смерти матери.

— Когда? — спросил Лиам. Пауза. — Где? — Ещё одна пауза. — Хорошо. Я сейчас буду.

Он убрал телефон и повернулся к Оливеру. В его глазах не было паники — только тяжёлая, мрачная решимость.

— Пропал мальчик, — сказал Лиам. — Кайл Моррисон, девять лет. Играл у Чёрного ручья. Не вернулся к ужину.

Оливер почувствовал, как холодок пробежал по спине.

— Вы думаете, это связано с газом?

— Я думаю, — медленно сказал Лиам, — что мы десять лет делали вид, будто всё объяснили. Газ. Литаргический сон. Научный подход. А правда в том, что мы ничего не объяснили. Мы просто перестали задавать вопросы. Потому что боялись ответов.

Он взял куртку и направился к выходу.

— Куда вы? — спросил Оливер.

— К Итану. Нужно организовать поиски. И... — он помолчал, — нужно готовиться к спуску.

— К спуску? В шахту?

— Туда, где всё началось, — ответил Лиам и вышел.

Дверь за ним закрылась. Оливер остался один в лаборатории, глядя на пульсирующий график. Цифры росли, падали, снова росли. Как сердцебиение. Как дыхание. Как счёт, который кто-то вёл в темноте, отмечая минуты, оставшиеся до чего-то страшного.

Он подошёл к окну. Над Пропастью облако висело, как всегда — плотное, тёмное, неподвижное. Но теперь он увидел, что оно не было неподвижным. Оно дышало. Оно ждало. И теперь, когда мальчик исчез, оно, возможно, получило то, чего хотело.

Оливер сел за стол, открыл ноутбук и начал писать письмо доктору Веге. «Уважаемая Элен, — набрал он. — У нас проблема. Концентрация газа выросла в пять раз за последние сутки. И только что пропал ребёнок. Я считаю, что нам нужно организовать экспедицию в шахту. Четвёртый горизонт. Я знаю, вы против, но...» Он остановился, посмотрел на экран, стёр последнюю фразу и написал вместо неё: «Местные говорят, что Он проснулся. И он снова зовёт. Мы должны найти научное объяснение!».

Он нажал «отправить» и закрыл ноутбук.

За окном, на стекле лаборатории, медленно начал проступать иней. Тонкий, хрупкий, складывающийся в узор. Спираль. Которую рисовала Лора. Которую выцарапывал Марк. Которая выжжена в камне шахты. Которая теперь появлялась здесь, в лаборатории, где учёные десять лет доказывали, что никаких чудес не бывает.