Екатерина Шрейбер – Тьма впереди (страница 4)

– Ты знаешь, что ты дурак и индюк напыщенный, Илья Александрович?

Почему же мужики приезжают так нескоро, неожиданно подумал он. Как вытерпеть эту муку заботы и опеки? Может, соврать, что уже завтра в лес? Эх, не поверит ведь. С такой ногой какой лес? Придётся лечиться. И терпеть неловкость в её присутствии. Два года прошло, как они расстались, но каждый раз при встрече его мутило от чувства вины и обиды, а в желудке становилось холодно, как будто он проглотил медузу.

Илья попытался представить, что он раненый солдат, а она – медсестра полевого госпиталя. Если хочешь обойтись без заражения крови или ампутации, терпи. В общем-то, это было недалеко от истины. В Чарыке медицинскую помощь оказывала только фельдшер Королёва. В самых сложных случаях приходилось ехать в райцентр – почти пятьдесят километров, половину из которых нужно трястись по ухабистой грунтовке.

Когда Илья вышел из колонии, у него не оказалось дома. Мать умерла, отец перестал с ним общаться. Любимая девушка вышла замуж за другого. Он попытался устроиться на работу, но бывшего сидельца без образования никуда не брали. Единственное, что у него осталось, – разваливающаяся хибара бабки по маминой линии в селе Чарык в Горном Алтае, месте хоть и живописном, но не самом перспективном. Туристические потоки шли мимо, недвижимость тут стоила копейки, но это было хоть что-то. Крыша над головой. Место, где можно начать жизнь сначала.

Он и начал. Брался за любой калым, помогал соседям, которые, помня его смышлёным и хорошеньким мальчишкой, когда он на лето приезжал к бабушке в гости, подкидывали работёнку. То забор поправить, то крышу перестелить, то курятник отремонтировать. За семь лет заключения он научился обращаться с молотком и гвоздями на пять с плюсом и даже получил водительские права. Всё заработанное вкладывал в дом. Укреплял, утеплял, штукатурил. За несколько лет привёл старую избу в пригодное для жизни состояние. Многие дивились: один, без денег и помощников! Называли рукастым. Сватали местных девиц.

На девиц Илья не заглядывался. Но когда в селе появился новенький фельдшерский пункт, в Чарык приехала Лариса Андреевна Королёва, и его целибат неожиданно закончился. Она вылечила его сначала от ангины, а следом – от одиночества.

В объятиях ласковой красавицы тело расслаблялось, становилось лёгким, юным. Но темнота в душе не рассеивалась. Он по-прежнему видел кошмары, боролся с приступами агрессии, сменяющимися жутким самобичеванием. Всё, чего он хотел, – это вернуться в ту страшную ночь, когда его жизнь пошла наперекосяк. И всё изменить. Тогда Илья вспомнил про дом бабы Таши.

Много лет он не слышал рассказов о том, что якобы творилось в этом доме. То ли люди забыли, то ли перестали верить. Но Илья так живо помнил и дом, и старуху, и ужас, которой испытал в детстве, однажды оказавшись там, что решил: будь что будет, поеду. А когда через три месяца вернулся в село, Лара уже встречалась с Толиком, хозяином местного магазина. Они так сладко обнимались у его крыльца – никого не стесняясь и явно наслаждаясь друг другом, что Илья сначала оторопел, а потом развернулся на сто восемьдесят градусов и пошёл прочь.

Конечно, они снова начали общаться, потому что невозможно избегать кого-то, когда живёшь в селе на пятьсот человек, и даже оба делали вид, что остались приятелями, но невысказанное висело между ними паутиной – чем больше пытаешься выпутаться, тем сильнее она прилипает.

Потом Толик продал магазин и уехал в город. Лара не стала долго горевать, а прямо предложила Илье вернуться к ней. И на каждый его отказ реагировала как на слова неразумного ребёнка: мол, куда же ты денешься.

Взяв рецепт и с трудом поднявшись, он заковылял к двери.

– Жду тебя завтра! – услышал вслед.

Глава 4. Гиблое место

Вере снова снился этот сон.

Трасса. С одной стороны – поле, тающее в вечернем тумане, с другой – светлый берёзовый лесок. На тёмном асфальте отблески мигалок: синие с красным. Вокруг люди, много незнакомых людей. Они толпятся, не дают ей пройти, скрывают что-то за своими спинами.

– Где девочки? Где Олег? – спрашивает она, но её никто не слышит.

Кажется, что сейчас совсем стемнеет, и она не успеет их найти. Пытается протиснуться, раздвигает людей руками, но силуэты сливаются в одну плотную непробиваемую массу. Она кричит, царапает, пинает их, но всё зря. Удары отскакивают, как резиновый мячик от стены.

Она знает, что так и не сможет пробиться. Сон вот-вот оборвётся. Но в этот раз, отступив на шаг от толпы, она поворачивает голову и замечает на обочине старуху с телёнком. Та машет ей рукой, зовёт к себе. Оказавшись рядом, Вера слышит:

– Отсюда-то лучше видать. Гляди.

Она оборачивается. Трасса пустая. И только покорёженный, сложенный почти пополам серебристый «Одиссей» светлым пятном выделяется на фоне чёрного асфальта.

Вера застонала и проснулась от звука собственного голоса. Замерла в темноте. Сон начался как обычно и полнился знакомой, иссушающей душу безнадёгой, но никогда раньше там не появлялась старуха. Что это значит? Неужели что-то изменилось? Точнее, начало меняться. Картина, Сартакпай, Каракарган, теперь вот сон. Или, что более вероятно, она просто сходит с ума.

Уже не уснуть. Сколько бы она ни пыталась представить, что в голове пусто и чисто, сколько бы ни выравнивала дыхание, тоска разрасталась внутри, сковывала, холодила, не давала расслабиться и скользнуть обратно в сон.

В какой-то момент, устав ворочаться в постели, Вера насторожилась. В квартире стояла непроницаемая тишина, как в крепости или подземелье с толстыми каменными стенами. Если днём она всегда включала музыку, то по ночам прислушивалась к невнятному шуму из соседних квартир, звукам дождя или ветра за окном, гулу автомобилей, сопению Немо. Почему сейчас ей кажется, что уши залиты воском?

Вера медленно поднялась и направилась в коридор. Босые ступни тяжело ступали по полу. Будто она в кандалах. Тень от её фигуры скользнула по стене. На своей лежанке, в дальнем углу спал пёс.

– Немо, – прошептала она, подходя ближе. – Немо?

По ночам он часто вздрагивал, скребя когтями по паркету, смачно чавкал, будто грыз сахарную косточку, по-стариковски вздыхал, даже поскуливал – словом, издавал самые разные звуки, которые не мешали покою Веры, а, наоборот, успокаивали. Пока он рядом, её что-то, кроме памяти, связывает с прошлым. Пока он рядом, у неё есть друг.

Вера опустилась на колени.

– Немо? – Голос с трудом выходил из пересохшего горла.

Она погладила его по морде, провела рукой по мягкой шерсти. Когда Вера принесла его домой – Вера, а не Олег, который на новость о том, что в их доме появится собака, лишь скривился и бросил: «Делайте что хотите, только меня не трогайте», – щенок сразу подошёл к кроватке Милы и деловито её обнюхал. Алисины радостные вопли его совсем не напугали, как и тесные объятия. Немо влился в семью, словно всегда тут жил. Чем взрослее он становился, тем весомее была его роль. Няньки, друга, компаньона.

– Нет, пожалуйста…

Он не просыпался.

Смерть снова пришла в этот дом без спроса и забрала у неё последнее живое существо, которое было ей дорого.

Уткнувшись лицом в неподвижный, ещё тёплый бок собаки, Вера закрыла глаза. Веки горели сухим огнём. Слёз не было.

Из отупения её вырвал странный звук. За дверью детской что-то прошуршало. Будто кто-то прошёлся в тапочках по паркету. Едва слышно скрипнула кровать.

– Деда, а мама точно придёт? – прошептала Милана.

Вера, продолжая лежать рядом с Немо, задеревенела и перестала дышать.

– Конечно, мои хорошие. Скоро придёт, – ответил знакомый старческий голос. Сартакпай?!

– Не придёт, – сердито фыркнула Алиса. – Мамы больше нет.

– Придёт. Вот увидите. А теперь спать. Бай, бай, бай, засыпай… Бай, бай, бай, засыпай… – тихонько запел голос.

Вера подскочила, сделала бросок к спальне, толкнула дверь. В комнате никого не было. Темнота светилась отблесками чужих окон. Заправленные постели стояли пустыми, как обычно. Пытаясь унять головокружение, Вера прижала холодные ладони к пульсирующим вискам. Ещё раз обшарила взглядом каждый уголок.

На полу возле кровати Миланы что-то лежало. Присев на корточки, она протянула руку и нащупала мягкую игрушку – маленького кролика с длинными ушами и чуть заляпанной кровью шёрсткой. Он был у дочери во время аварии. И последние четыре года не покидал кровати своей бывшей хозяйки.

***

– Ты правда веришь, что она убивает людей? – шёпотом спросил десятилетний Илья Кольку. Колька был его лучшим другом. Старшим другом. Ему уже двенадцать. Он всё знал и не болтал ерунды. Но спросить всё равно хотелось, потому что если произнести вслух то, чего боишься, станет не так страшно.

– Конечно, – так же тихо ответил Колька. – Я от бати слышал. А он не врёт.

Илья подумал, что спьяну дядя Юра может и не такое придумать, но не стал возражать.

Когда за зарослями ещё не успевшей отцвести черёмухи наметился просвет, мальчишки замедлили шаг и пригнулись. Подошли поближе, присели на корточки. Колька для острастки цыкнул на мелкого подельника и аккуратно раздвинул гибкие ветки. Илья задержал дыхание. Вот он, дом бабы Таши.

Тёмная изба из лиственницы в ярком майском свете и обрамлении свежей берёзовой листвы выглядела совершенно обычно. Давно некрашеный заборчик. Бело-синие резные наличники. Открытые окна. Тюлевые занавески. И тишина. Ни лая собаки, ни бормотания радио.