Екатерина Шитова – Лесные ведуньи (страница 10)
Егор задумчиво смотрел в потолок. Дальнейшая семейная жизнь тоже представлялась ему в тот момент бесконечно счастливой. И казалось, что так теперь будет всегда. Но в природе и в человеческой жизни ничто не бывает вечным…
Спустя год в молодой семье случилось прибавление. В одну из летних ночей Июлия родила долгожданного первенца. Когда повитуха положила ей на опавший живот мокрого, тёплого младенца, молодая мать не сдержала слёз счастья.
Егор тоже плакал от избытка чувств. Стоя в сенях, он прислушивался к каждому стону жены, к каждому шороху, доносящемуся из избы. А когда наконец до него долетел по-праздничному громкий, требовательный крик новорождённого сына, сердце его наполнилось до краёв преданной и самоотверженной отцовской любовью.
Кто же знал, что вскоре после рождения ребёнка в дом молодого счастливого семейства внезапно постучится беда?
Глава 6
Сын
Июлия бежала по лесу, обливаясь слезами. Она прижимала к груди ворох из пелёнок, в которые был закутан младенец. День был тёплый, тихий и благостный – совсем такой, как тот, когда вот так же, обливаясь слезами, саму Июлию относила в лес её мать Наталья.
Ребёнок в пелёнках не шевелился. Июлия время от времени заглядывала в его личико, целовала в маленький лобик, в закрытые глаза, и слёзы её текли ещё пуще. Мягкие солнечные лучи касались растрёпанных волос Июлии, уже несколько дней она не заплетала их в тугие косы, и теперь они иссиня-чёрными спутанными прядями рассыпались по спине и плечам.
Июлия не смотрела по сторонам, не прислушивалась к звукам леса. На лице её застыла такая боль, которая не проходит бесследно, а оставляет после себя на лице глубокие отметины и морщины. За прошедшие несколько дней Июлия постарела на пару десятков лет.
Вскоре лес перед ней стал таким густым, что ей приходилось протискиваться сквозь спутанные ветви вековых елей. Она знала лес и прекрасно помнила путь до мест, где выросла. Лесные чащи и труднопроходимые места не пугали её.
Добежав до поляны, залитой солнцем, Июлия остановилась возле избушки Захарии. Она судорожно вздохнула, вытерла ладонью мокрое от слёз лицо и положила ребёнка на почти сгнившее крыльцо. Потом, прижав обе ладони к лицу, она глухо зарыдала, но тут же ударила себя ладонью по щеке, чтобы хоть как-то прийти в чувство.
Дрожащими руками распеленав ребёнка, она взглянула на него и замерла на несколько долгих мгновений. Маленькое тельце было неестественного, бледно-голубого цвета. Ребёнок не шевелился, не кричал. Он был мёртв.
– На, забирай! Это ведь всё ты? Твоё колдовство? От обиды на меня наделала? – закричала Июлия. – На, забирай! Да чтоб ты подавилась, проклятая!
Она кинулась навзничь, упала рядом с крыльцом и, точно безумная, стала скрести ногтями влажную землю рядом с ребёнком, рыча, словно дикий зверь. Потом она встала и медленно пошла прочь от избушки.
– Вперёд, вперёд… – шептала она себе под нос.
Оборачиваться было нельзя, Июлия знала, что обернись она хоть раз, то не сможет уйти – вернётся, ляжет и умрёт от горя вместе со своим сыном.
После того как шаги Июлии стихли, из избушки вышел чёрный кот. Он бесшумно, на мягких лапах подошёл к лежащему на нижней ступени крыльца ребёнку, протяжно мяукнул и снова ушёл в дом.
– Что ты пристал ко мне, окаянный? Ходит и ходит подле меня! – сонно проворчала Захария и небрежно оттолкнула кота ногой от лавки. – Сказала же, не выйду больше из избы! Плохо мне. Иди гуляй один, Уголёк! Чую, что наконец-то смерть моя близко.
Кот снова мяукнул, а потом зашипел, выгнул дугой спину, шерсть его встала дыбом. Захария села на лавке, недовольно взглянула на кота, потом взяла гребень и стала расчёсывать свои седые волосы, свисающие до самого пола.
– Не пойду, дурной! Помирать мне пора, а не по лесу разгуливать, – Захария стукнула кулаком по своей впалой груди.
Кот всё мяукал, ходил туда-сюда возле низкой двери. Старуха убрала гребень, опустила голову. Волосы её коснулись пола, а из груди вырвался хриплый, тяжёлый вздох. И в этом старческом, усталом вздохе было столько тоски, что кот подошёл к хозяйке и прыгнул к ней на колени.
Он свернулся клубком, и в уголке его жёлтого глаза мелькнула влага, похожая на слезинку. Но коты ведь не умеют плакать! Захария потрепала Уголька за ухом, аккуратно переложила его на лавку рядом с собой, а сама, кряхтя и охая, встала. Горб старухи был уже таким большим, что клонил её книзу, и она ходила, согнувшись пополам от его тяжести. Захария медленно подошла к печи, дотронулась до неё своей сморщенной рукой и замерла.
– Хотела же уйти подальше в лес, в дебри, на болото, и там помереть. Почему, спрашивается, не ушла?
Она наклонилась, взяла с пола несколько поленьев, бросила их в печь и затопила её. А потом сняла с ржавого гвоздя у двери чёрную накидку и, надев на голову капюшон, вышла из избушки. Ласковое солнце, освещавшее лес утром, теперь ушло, спряталось за плотными тучами. Небо затянулось туманной дымкой, и на землю медленно опустился густой туман.
Захария подняла голову, прислушалась и понюхала носом воздух. И вот наконец взглянув вниз, она увидела лежащего на крыльце ребёнка. Мёртвое тельце его было неподвижным, ручки и ножки безвольно раскинулись по сторонам. Весь он был маленький, жалкий, похожий на лягушонка.
Захария покачала головой. Её лицо при этом не выражало никаких эмоций. Казалось, она даже не удивилась увиденному. Несколько минут старуха смотрела на младенца презрительным взглядом, но потом склонилась над ним, подняла с крыльца вместе с пелёнками и, прижав к груди, занесла в избушку.
Едва Захария поднялась по ступенькам, Уголёк протяжно замяукал.
– Это всё ты, окаянный. Спокойно помереть не дашь! – проворчала Захария, укоризненно глядя на кота.
Положив кулёк с мёртвым младенцем на стол, она первым делом поворошила угли в печи. Потом достала муку, воду, замесила тесто, растолкла в деревянной ступке сухие, горько-пахнущие травы и добавила к ним соли.
Взяв со стола нож, Захария замерла с ним над неподвижным тельцем мертвого мальчика, а потом резко ткнула острием ножа маленькую пятку и поднесла к ней ступку с травами. Две ярко алые капли капнули в ступку, тогда старуха резким движением рассекла свою ладонь и добавила в ступку собственной крови.
Этой смесью она стала тщательно натирать тельце ребёнка.
Шепот Захарии звучал как песня, взлетал к потолку, рассеивался в душном воздухе маленькой избушки. Натерев ребёнка травами, Захария раскатала тесто и завернула в него ребёнка, тщательно обмазав тестом его личико, оставляя нетронутыми лишь нос и рот.
– Пекись-пекись, да не перепекись. Корка налейся золота да румяна, а начинка получись сочна да жирна, – проговорила она.
Положив ребёнка на лопату для хлеба, она сунула лопату в печь, а сама села на лавку и стала ждать. Дыхание её было тяжёлым, свистящим, окровавленными руками она без конца теребила край своего фартука. Чёрный кот сидел на печи, смотрел на Захарию прищуренными глазами. В избушке было тихо, и эта тишина словно тянула за волосы. Старуха, не выдержав, встала с лавки, подошла к печи и прислонилась к ней лбом.
– Ну же, печка-матушка, не скупись, отдай мне дитятко живым…
Но угли по-прежнему едва тлели, огонь в печи не разгорался.
– Печка-матушка, не скупись, отдай дитятко живым! – снова проговорила Захария, и в этот раз в голосе её прозвучала искренняя боль.
Когда из синих глаз на пол возле печи упали две крупные слезинки, тогда из печи послышался громкий треск, и тут же внутри вспыхнули языки яркого пламени, они стали лизать ребёнка, обёрнутого в тесто. Всё вокруг затряслось, заходило ходуном, и вскоре избушку огласил громкий плач.
Захария взглянула на кота, который по-прежнему равнодушно дремал, не обращая внимания на происходящее, и лицо её просияло. Она снова села на лавку, и пока ребёнок плакал, она тоже вытирала с глаз слезинки краем потемневшего от времени фартука. А когда плач ребёнка стих, старуха вынула лопату из печи и положила её на стол. Встав возле стола, она закрыла глаза и дрожащим голосом затянула песню: