Екатерина Шитова – Лесные ведуньи (страница 12)

– Что же ты говоришь такое, маменька? У меня от женихов отбоя нет! – рассмеялась в ответ я. – Да я первая из подружек замуж выйду!

Молодая я тогда была, жизни во мне много было… Маменька тоже это знала, ничего мне не ответила, только взглянула грустно и загадочно. Она добрая была, любила меня крепко, души не чаяла. Но я, вопреки её предсказанию, замуж всё-таки вышла. Выбрала в мужья скромного, тихого парня Семёна. Среди всех озорных парнячьих глаз его глаза были самыми серьёзными и глубокими, поэтому приглянулся он мне шибко.

Наша семья была счастливой, мы любили друг друга чистой, искренней любовью. Ни ссор, ни ругани, ни обмана между нами не было. Правда, такая жизнь длилась ровно до тех пор, пока у меня не случился первый выкидыш.

Сама не пойму, как это произошло. Уже и живот был большой, и приданое всё мы приготовили, а ребёнок вдруг взял и перестал пинать меня под ребра. Несколько дней ни единого шевеления не было, а потом меня как пополам согнуло, как скрутило резко всё нутро, и родила я его прямо на кухне – маленького, чёрного и мёртвого. Родила, закутала в пелёнку и села с ним на лавку.

Пока Семёна ждала, всё сидела и качала его, маленького, не могла поверить, что всё это со мною происходит. Всё думала, что ему там, внутри, не понравилось, отчего он умер? Ни одной слезинки не проронила, пока одна сидела. Зато, когда Семён пришёл и увидел меня растрёпанную, в окровавленном платье, когда ахнул он испуганно и опустился возле меня на колени, тогда-то слёзы хлынули потоком, потекли по щекам. Уж я выла тогда о своём дитятке, как волчица раненая. Так было больно, что казалось, меня изнутри на части рвут.

А когда проревелась, мы с Семёном пошли и закопали его за картофельным полем, как он сказал. Похоронили сыночка нашего.

Когда я спустя год снова поняла, что на сносях, то вновь обрадовалась. Два раза ведь одинаковое не случается – об этом все знают. Но со мной случилось. Точь-в-точь всё то же самое произошло. Незадолго до родов дитя перестало шевелиться, а потом выродилось мёртвым. Я обернула тряпицей ребёнка и побежала с ним к матери. Мать долго смотрела на маленькое чёрное тельце, а потом печально проговорила:

– Не помочь ему, Захария, не человек он ещё, у него духа нет… Не чувствую я его духа…

– Как же не человек? Он много месяцев во мне шевелился и пил мои соки! – возмущённо сказала я.

– Росла-росла в тебе новая жизнь, да не наросла. Просто смирись с этим, доченька, – ответила мать и стала гладить меня по голове.

– Почему же со мной это во второй раз случилось, мама? Может, я порченая? – закричала я что есть сил, заглядывая в лицо матери.

Мать обняла меня крепко, поцеловала в макушку.

– Нет на тебе порчи, Захария, иначе я бы её увидела, – ответила она и отвела глаза в сторону. – Тут кой-чего другое, доченька…

– Говори, мама! Говори же, что в душе носишь! – взмолилась я.

Мать помолчала, потом вздохнула, и этот её горестный вздох не предвещал ничего хорошего.

– Ты последняя в нашем роду, доченька. На тебе он закончится, хочешь ты этого или нет. Моей матери говорила об этом её мать, а ей – её мать, твоя прабабка. Все женщины в нашем роду были колдуньями, но наш род рано или поздно должен прерваться. Я это знала, поэтому говорила тебе, что лучше не выходить замуж, но ты не послушала.

– Не верю! – зло выкрикнула я матери в лицо. – Это вы колдуньи! Ты, бабка, прабабка – вы колдуньи! А я колдуньей быть не желаю! Я обычная женщина и буду жить обычной жизнью.

– Ты не сможешь быть обычной женщиной, потому что ты одна из нас, Захария.

Меня трясло от злости и отчаяния. Мать подошла ко мне, хотела обнять успокоить, но я грубо оттолкнула её. Завернув своего мёртвого ребёнка, я пошла домой. И снова держала холодное тельце на руках до тех пор, пока не вернулся муж. В этот раз мы рыдали вместе, Семён уже не смог сдерживать своих чувств. А потом мы снова пошли и закопали нашего второго ребёнка рядышком с первым…

А потом годы полетели чёрными птицами, несущими нам лишь беду, боль и разочарование. Моя третья беременность закончилась так же. И четвертая, и пятая, и шестая, и седьмая, и восьмая, и девятая.

У нас с Семёном могло быть девять детей. Но все девять детей умерли в моей утробе. Моя утроба оказалась не живородящей, благоухающей чащей, а отвратительной, смрадной могилой. После каждых родов я ненавидела себя всё сильнее, я проклинала весь мир за то, что не могу выносить и родить здоровое дитя.

Мать пыталась меня утешить, образумить, направить на истинный путь, но я не слышала её советов, я целиком погрузилась в своё горе. Я перестала разговаривать и надевала на себя лишь длинные чёрные одеяния. Даже в праздники я была в чёрном, ведь у меня не было поводов радоваться жизни.

В конце концов я осознала, что никогда не смогу стать матерью. Я смирилась с тем, что никогда не смогу быть обычной женщиной. И тогда я ушла от мужа. Семён рыдал от горя, все эти годы он был моей опорой, утешал меня, как мог, но я всё больше злилась на весь мир и на него тоже. Каждая неудачная попытка родить оставляла зияющую, кровавую дыру в моем сердце. И в конце концов оно просто истекло кровью, я стала бессердечной, злой, жестокой.

Семён умер вскоре после нашего расставания – утопился с горя в пруду. Вроде бы мне нужно было пожалеть его, раскаяться, но я не чувствовала ни раскаянья, ни жалости. Во мне жили лишь злоба и обида. Этих чувств было так много, что я не могла с ними справиться. Мне хотелось вредить всем вокруг, делать гадости, изливать из себя ту черноту, которая копилась годами.

Тогда я насобирала ядовитых трав, наделала из них зелья, и вскоре бабы-сплетницы разнесли по деревне весть о том, что Захария избавляет женщин и девок от нежеланных беременностей. Несчастные, испуганные, забеременевшие по собственной глупости или из-за снасильничества, они шли ко мне, и я избавляла их от бремени, голыми руками вынимала из их чрев плоды позора и без сожаления бросала их в печь. Мои руки были вечно перепачканы кровью, а моя душа превратилась в чёрный омут. Я перестала быть собой, переродилась в другого человека – злого и безжалостного. Плечи мои поникли, спина сильно ссутулилась, между бровями пролегла глубокая морщина.

Однажды одна из девушек, которую я только что избавила от бремени, спросила:

– Можно ли не кидать ребёнка в печь? Я хочу похоронить его.

Голос её был тонкий, совсем ещё детский и сильно дрожал. Я взглянула на неё исподлобья и ответила:

– Нет.

– Но почему? – не унималась девчонка, держась обеими руками за свой, уже пустой живот.

Она смотрела на меня так жалостливо, и лицо её было таким светлым, таким добрым, что мне захотелось обидеть её как можно сильнее, чтоб навсегда осталась в её душе рана от этой обиды.

– Потому что после того, как он изжарится в печи, я его съем! – крикнула я и захохотала, как полоумная.

Девчонка, испугавшись, тут же вскочила с лавки, одёрнула платье и выбежала в сени, оставляя за собой кровавый след.

Так, по деревне поползли новые слухи о том, что я ем нерождённых младенцев. В подтверждение этих слухов я стала коситься на людей, хмуря брови, перестала здороваться со знакомыми, даже мать, и ту перестала навещать.

Когда она узнала о том, чем я промышляю, она пришла ко мне в дом. А я как раз только-только освободила очередную легкомысленную особу от бремени. Окровавленный плод её ночных необдуманных гуляний лежал на столе. Он и на ребёнка-то не был похож – так, маленький сгусток крови.

Мать ворвалась в дом и замерла, увидев всё это своими глазами. Она стоял посреди кухни бледная, как мел, и не могла вымолвить ни слова, то открывая, то закрывая рот, точно превратилась в рыбу. Потом она подошла к столу и произнесла едва слышно:

– Значит, люди не брешут. Ты своими руками делаешь это.

У меня вдруг всё сжалось внутри, руки похолодели, тело закостенело и перестало шевелиться. Мать смотрела на меня, и во взгляде её было самое страшное, что может быть в родительских глазах, – разочарование. Она взяла в руки нерождённого ребёнка, жизнь которого я только что собственноручно прервала, и из глаз её полились крупные, прозрачные слёзы. Это невозможно было вынести, но я терпела, стояла напротив неё с каменным лицом.

– Знаешь, как тебя прозвали в деревне? – спросила мать, и голос её дрожал от боли.

Я стояла у печи, опустив голову, и мои длинные, небрежно заплетённые косы свисали до самого пола.

– Баба Яга… – выдохнула мать и закрыла лицо руками.

– Пусть, мне всё равно, – безразличным голосом ответила я.

– Неужели в твоём сердце не осталось ни капли любви, доченька? Неужели всё внутри тебя заполнили злоба и чёрная горечь?

– Да, – ответила я и взглянула на мать, нахмурив брови, – во мне нет больше любви. Только злоба и чёрная горечь.

– У этого дитя уже был дух… Он мог родиться, он мог прожить долгую, счастливую жизнь… А ты своими руками погубила его! – голос матери был тихим, но её слова оглушали меня.

Я покраснела от злости, выхватила из рук матери подобие ребёнка размером с орех и с размаху швырнула его в печь. Моё лицо тут же обдало жаром. Мать вскрикнула, словно ей стало больно, а я захохотала, запрокинув голову. Наверное, я и вправду тогда выглядела как полоумная. Потому что мать достала из-за пазухи пузырёк, откупорила крышку и плеснула мне в лицо какую-то жидкость. Кожу мою тут же зажгло огнём, я схватилась за щёки и завопила во весь голос: