Екатерина Шитова – Лесные ведуньи (страница 11)
Июлия проснулась от громкого стука в окно. Она села на постель, не понимая, что на дворе – день или ночь.
– Егор? – окликнула Июлия, но ответа не получила.
Мужа в доме не было, значит, сейчас день, и он на работах. Она совсем запуталась во времени: ночами ей совсем не спалось, а днём она засыпала лишь на пару часов. Уже неделя прошла после того, как она отнесла своего мёртвого ребёнка в лес к Бабе Яге, но легче ей от этого не стало. Она выплакала все глаза, страшно исхудала и была явно не в себе. Перевязанная грудь до сих пор болела и каждые три часа наливалась молоком.
Стук в окно снова повторился, и Июлия вскочила с постели, подошла к окну. Возле окна никого не было. Может, снова мерещится? В последнее время с ней такое бывало всё чаще. Но на всякий случай Июлия вышла в сени и распахнула дверь. Лицо её тут же вытянулось от изумления, а потом к горлу подкатила такая ярость, что она захлебнулась ею, закашлялась.
– Пойдем со мной, Июлия, – спокойно проговорила Захария, – дело у меня к тебе есть.
– Тебе что же, моего ребёнка мало? Меня саму всё-таки решила сожрать? – закричала Июлия, выпучив глаза.
Вид у неё был страшный: лохматая, исхудавшая, бледная, с растрёпанными волосами и дикими глазами, она стояла перед Захарией и, казалось, была готова вцепиться ей в горло.
– Пойдём со мной, Июлия, – спокойно повторила старуха.
– Ну пойдём! – внезапно ответила Июлия и улыбнулась жуткой улыбкой, – А что? Терять-то мне уж нечего. Ребёнок умер, муж считает полоумной. Пошли, Баба Яга! Веди меня в свою избушку! Я сама в твою печь прыгну! Может, моими костями, ты наконец подавишься!
Июлия выбежала во двор в одной сорочке и побежала к лесу. Длинные тёмные волосы её трепал ветер, она спотыкалась о траву и падала, но не останавливалась, бежала вперёд. Захария, глядя на неё, нахмурилась, но торопиться не стала. Немного посидев на лавке возле дома Июлии, она встала и не спеша поплелась в сторону леса.
Июлия содрала ноги в кровь, пока бежала по лесу, не разбирая дороги. А когда она добежала до избушки Захарии, то упала перед ней на колени. Лицо её было мокрым от слёз, ноги и руки дрожали от усталости и слабости. Оказавшись в местах, где выросла, Июлия почувствовала странное спокойствие. Вроде бы нужно было ненавидеть и презирать жилище той, которая отняла её у матери, но она не могла: ей было здесь спокойно, даже уютно, грудь сжималась от невольного трепета.
Отдышавшись, Июлия поднялась на крыльцо и вошла в избушку. Пригнув голову, она протиснулась в низенькую дверь, и тут же её окутали знакомые потёмки и родные запахи: горьковатый дымок и свежий, наверное, с утра испечённый хлеб с ароматными травами. Такой хлеб пекла только Захария.
Когда глаза привыкли к темноте, Июлия осмотрелась. Всё внутри избушки было таким же, как тогда, когда она в последний раз вышла из неё. Даже тканый половик был взборовлён посередине точно так же. Июлия подошла, нагнулась и аккуратно расправила его. Выпрямившись, она увидела сидящего на печи кота.
– Уголёк! – прошептала Июлия, – вот по кому я скучала. Иди же сюда, животинка моя!
Июлия протянула к коту руки, чтобы снять его с печи и приласкать, но кот отошёл от неё и, широко зевнув, сел рядом с ворохом цветного белья.
– Забыл ты, что ли, меня? – удивилась Июлия. – А ты ведь мне в каждом чёрном деревенском коте до сих пор мерещишься.
И тут из тряпья раздалось какое-то кряхтение, а потом послышался слабый писк. Июлия вздрогнула, поднялась на цыпочки и заглянула в печь. Удивлённо ахнув, она притянула к себе разноцветный ворох и достала оттуда младенца. Едва взглянув в личико ребёнка, Июлия залилась слезами.
– Сашенька? Ты ли это, Сашенька? – тихо прошептала она, и солёные слёзы одна за другой закапали на маленькое личико.
Мальчик смотрел на Июлию и корчил забавные рожицы, а потом уткнулся лицом в её руку и стал искать грудь, широко открывая рот. Июлия быстро расстегнула сорочку и приложила сына к груди, которая тут же налилась молоком. Ребёнок стал жадно сосать, а вдоволь наевшись, снова уснул в тёплых материнских объятиях. Июлия сидела на лавке, ничего не понимая. Она прижимала сына к груди и боялась пошевелиться: если это сон, то тогда лучше совсем не просыпаться.
Ребёнок посапывал во сне, а она не могла поверить в то, что снова слышит родной звук его дыхания, ощущает на руках приятную тяжесть, чувствует кожей тепло живого человека, рождённого ею. Материнство – великое счастье, теперь Июлия понимала это, как никто другой.
Когда в избушку вошла Захария, Июлия испугалась, что она отнимет у неё дитя, но старуха занесла в дом котелок с кипящей водой и заварила Июлии травы в чашке.
– На, выпей, молоко станет жирнее. А то, поди, иссохли уже груди, – сказала она и протянула ей чашку. – Мальчишке сейчас хорошо есть нужно, много сил у него хворь проклятая отняла.
Июлия замешкалась на секунду, но потом всё же положила спящего ребёнка обратно на печь, рядом с Угольком. Сев за стол, она отхлебнула тёплый отвар из чашки и почувствовала, как внутри всё налилось благодатным теплом. Захария поставила перед ней свежий каравай, и Июлия отломила себе кусок.
Она не решалась заговорить с Захарией и молча жевала хлеб, запивая его травяным отваром. Когда старуха села за стол напротив неё, ей всё же пришлось посмотреть ей в лицо. Глаза Захарии, как и раньше, были синие-синие, полные тайн и загадок, но теперь эти загадки не пугали Июлию. Старуха смотрела строго, но в её взгляде не было злобы, которая ей померещилась раньше.
– Что случилось с мальчишкой? – спросила Захария.
Июлия напряглась всем телом от её вопроса. Ей было тяжело вспоминать всё, что она пережила. Но нужно было выговориться, она и так слишком долго всё носила в себе.
– Не знаю, родился здоровеньким. Сашенькой мы его назвали в честь отца Егора. Всё было хорошо, – тихо проговорила Июлия, а потом всхлипнула. – Через месяц вдруг заболел наш Сашенька-то, перестал есть да начал плакать без конца. Мы с мужем все извелись. Я поначалу его лечила травами, как ты учила, но ничего ему не помогало. Решили везти его в посёлок к врачу, но лекарства тоже не помогли, как будто проклял его кто… А потом мне мать встретилась на улице и сказала, что это ты его прокляла…
– Я? – спросила Захария, и брови её удивлённо поползли вверх. – На что он мне нужен? Ещё проклинать его!
– Якобы ты на меня разозлилась и вот теперь в отместку сына моего хочешь забрать и съесть…
Июлия вздохнула, обхватила руками голову.
– С каждым днём Сашеньке становилось всё хуже. На глазах стал таять. А в одно утро я подошла к колыбели, а он синенький весь лежит и не дышит. Тогда-то я и сказала мужу, что хоронить будем пустой гроб, а Сашеньку в лес понесла. Я ведь тогда была уверена в том, что это ты его прокляла, убила. Знаешь, в большом горе всегда хочется сделать кого-то виноватым…
Июлия всхлипнула и закусила губу, чтобы не зарыдать. Она опустилась перед Захарией на пол, поцеловала морщинистые руки старухи и осторожно положила голову ей колени – так, как всегда делала в детстве и юности…
– Если ты настолько жестока, что люди прозвали тебя Бабой Ягой, если ты так бессердечна, что бросаешь беспомощных младенцев в печь, то… – Июлия осеклась не в силах подобрать нужных слов, но спустя несколько мгновений продолжила: – Почему ты тогда, двадцать лет назад, пожалела меня? И почему теперь ты вернула к жизни моего ребёнка?
Захария молчала. Она приглаживала крючковатыми пальцами растрёпанные волосы Июлии и, казалось, не слышала её.
– Скажи мне, Захария, кто ты такая на самом деле? – Июлия заглянула старухе в лицо, пытаясь прочитать в её синих глазах ответы на свои вопросы.
Захария взглянула на Уголька, спящего на печи рядом с маленьким Сашенькой, а потом задумчиво уставилась в окно.
– Хорошо, Июлия, коли ты просишь, я расскажу тебе, кто я такая есть. Только учти. Тебе это ой как не понравится! Может, ты даже пожалеешь о том, что решилась всю правду обо мне узнать. Да только потом уж поздно будет.
Июлия не отвела глаз, выдержала пронзительный, тяжёлый взгляд Захарии.
– Рассказывай. Что бы это ни было, я хочу знать, – уверенным голосом попросила она.
И тут синие глаза Захарии вдруг вспыхнули огнями, а тонкие губы старухи скривились в жуткой усмешке. Июлия замерла и похолодела…
Глава 7
Материнское проклятие
– Захария, милая моя, не плачь. Мы ребёночка нашего за картофельным полем закопаем. Так он сказал мне в первый раз.
– Кто? – тихо спросила Июлия, чувствуя, как холод пронизывает её всю насквозь, достаёт до самого сердца.
– Семён, мой муж. Хороший был мужчина – крепкий, заботливый, работящий. Я ведь в девках красивая была: косы светлые до колен, глаза синие, щеки круглые да румяные, грудь пышная. А уж если платье алое надену да ленты в косы вплету, то совсем парни головы теряли, толпой за мной ходили.
Маменька моя знахаркой в нашей деревне слыла и колдовать умела, так вот она однажды мне сказала:
– Красота тебе, Захария, дана неземная. Да зря дана.
– Почему же зря, маменька? – удивилась я.
– Потому что не судьба тебе замуж выйти и семейной жизнью жить. Так я про тебя вижу, – ответила она.