Екатерина Рубинская – Псих (страница 16)

Захожу в ванную зареванная, смотрю на себя в зеркало и начинаю ржать – я похожа на вампира и клоуна одновременно. Нет, Райдер, пока мы живы, я от тебя не отстану. Чисто из принципа.

Пока мы пилили опилки всеми возможными способами, пришла весна. Я сажусь на автобус до дома – самое время забрать оттуда вещи полегче и вообще посмотреть, что мне может пригодиться из того, что осталось там. Мне, конечно, интересно, что они мне скажут – я уехала на два месяца, приехала через четыре, и то только для того, чтобы опять уехать (и желательно не возвращаться). Кстати, кого еще интересует морально-этическая сторона моей жизни у Марселлы? Я немножко подрабатываю фрилансом, Райдер исправно платит за квартиру, которую снимает у Марселлы, но живет почти постоянно с нами. Я думаю, что мы скоро организуем коммуну и пошагаем к светлому будущему – если, конечно, до этого не приедет Марселлина мать и все не испортит.

А почему бы, собственно, и не жить так. Я в детстве мечтала жить без взрослых, как все дети. То есть не столько без совершеннолетних, сколько без тех, кто считает, что по достижении совершеннолетия нельзя истерически ржать над глупостями и не иметь постоянной работы со стабильным заработком. Поверьте, я знаю много таких восемнадцатилетних. Поэтому как-то страшно думать, что и мне уже скоро восемнадцать – вдруг работает какая-то особая дебильная магия, которая ровно в полночь включит самовлюбленность, снобизм, снисходительный тон и неодолимую тягу стать белым воротничком?

– Согласись, – говорит Райдер, – без денег все-таки бывает печально.

– Бывает, – говорю я, – но я сомневаюсь, что я и с деньгами буду всегда иметь то, чего хочу.

– А чего ты хочешь?

– Чтобы не надо было волосы красить. Пусть сразу растут такого цвета, как мне надо.

– Глобально, – говорит Райдер. – Хотя я ждал чего-то в этом духе. А что-нибудь попроще? Типа переехать в другой город? Или всю жизнь прожить в этом? Или сплавиться на байдарке по реке Миссисипи?

– Я не знаю, – отвечаю я, и почему-то этот вопрос меня ранит.

– Знаешь, – говорит Райдер.

– ДОРОГОЙ ДОКТОР, Я ЗДОРОВА, ХВАТИТ МЕНЯ ЛЕЧИТЬ. Я ужасно злюсь, когда он так делает.

– Ты будешь еще здоровее, если кому-нибудь когда-нибудь признаешься, чего тебе хочется. И доктора тут ни при чем, между прочим. Я просто все это проходил. Ты считаешь, что никто не станет тебе помогать – поэтому чем озвучивать свои планы, лучше сразу себе запретить их выполнять, чтобы это не успел сделать кто-нибудь другой. А всем, между прочим, по фиг. Они плохо разбираются, чего ты хочешь и почему, поэтому мешать тебе вряд ли смогут. Помогать, впрочем, тоже, но тебе, по-моему, и так никто никогда не помогал.

– Прекрати, – уныло говорю я. – Я действительно не помню, чего я хочу. Это где-то очень глубоко. И потом, у меня есть идиотская страсть ждать, пока все сами догадаются. Чего, как правило, не происходит никогда.

Я напряженно думаю полдня.

Мой печальный опыт признаний в любви можно условно разделить пополам. К первой половине отнесем миллион раз, которые я предпочитала промолчать. Ко второй половине – несколько занятных случаев, когда я героически и великодушно решала высказаться. Как правило, это выглядело как перекладывание своего тяжкого креста на предмет своего обожания – типа, это же тебе выпало счастье быть любимым мной, вот ты теперь и думай. Я знаю это чувство, потому что (да!) раза три сама оказывалась на этом месте, и мне ни разу не понравилось. Когда тебе нечего предложить взамен тому, кто хочет тебя съесть немедленно, а потом жить с тобой долго и счастливо – тебе тоже больно. Да, ребята, кто-то из вас меня точно читает, поэтому сообщаю: мне больно и сейчас. Может, вас это успокоит.

Вот почему каждый раз распутье выглядит одинаково по-идиотски – в любом случае мучаются все.

– Я сформулировала, – говорю я.

– Офигенная новость, – говорит Райдер, который собирался идти спать и ничего такого не ожидал.

– Я хочу, чтобы между нами не было этой идиотской дистанции, которая есть сейчас, потому что я тебя люблю. Блин, и я не то чтобы хочу, чтобы мы гуляли за ручки под луной – я вообще себе это плохо представляю… просто, черт, я хочу понимать, что ты чувствуешь, мне уже надоело догадываться. Я никогда не спрашиваю не потому, что мне все равно, а потому что не могу себя заставить, хотя я больше всего хочу знать тебя. Хрен с ним, может, это и не любовь. Я не знаю.

– Ммм, – говорит Райдер. – Я чувствую себя как идиот.

– Не надо, – прошу я, потому что мне вдруг очень хочется развернуться и убежать.

– Ну, просто странно, знаешь. Когда чувствуешь себя слабым, сонным, усталым и не самым удачливым, а кто-то еще хочет об этом знать.

Если бы я знала, что это будет так легко, то мне стоило бы сделать это лет триста назад. Я не знаю, правда, что мне еще сказать, чтобы этого хватило.

– Я не ожидал, – говорит Райдер тепло. – Я уже говорил, что я идиот?

– Мы можем вернуться к теме дискуссии?

– Можем. Я не думал, что ты когда-нибудь это мне скажешь после того, что я обычно делаю. Но я тебя тоже люблю.

– Ага, – говорю я, – какой-нибудь теплой братской любовью. Или отеческой.

– Нет. Нормальной обычной человеческой любовью. Теперь уже я не знаю, что мне сказать.

– Ага, – коварно говорит Райдер, – и это кто еще не ожидал.

Можете представить, как у меня гудит голова теперь, когда я сижу в дурацком автобусе и пытаюсь уговорить себя – ну почему же, по теории вероятности он, конечно, может меня любить. Но я не могу разрешить себе ни радоваться, ни расслабиться. По крайней мере пока не попала домой, не вернулась назад и не застала Райдера на месте.

Да, и вообще-то мне совершенно не нужны никакие весенние вещи. Мне просто срочно нужно сбежать.

Да, для этого определенно нужно иметь талант – у тебя не получилось даже пробарахтаться каких-то четыре года в университете. Ты же всю плешь проела тем, что не можешь больше учиться в школе. Про какие-то чудесные первые дни в новом университете рассказывала. О дивный новый мир! Дорогая, и где все это? Где твое прилежание, где твоя обещанная успеваемость? Почему ты опять закрылась в своей раковине? Это ненормально, когда люди не хотят общаться. Представляю, насколько ненормальной ты себя чувствуешь, когда не можешь заставить себя пойти на вечеринку, на которую тебя пригласили. А если тебя на нее не пригласили – и подавно. Бедная, бедная девочка. Такие, как ты, мучаются лет до тридцати-сорока, а потом расстреливают невинных людей на улице. Тех людей, которым, в отличие от тебя, удалось приспособиться.

Зачем мстить этим беднягам за собственное несовершенство, подумай хорошенько? Все, что тебе нужно сделать сейчас – это исправить себя, и как можно скорее, потому что драгоценное время уходит. Ты можешь очень долго настаивать на том, что кому-то могут понадобиться тараканы в твоей голове, что кто-то будет готов говорить с тобой о том, о чем хочешь именно ты. Но ты прекрасно знаешь, что такого не произойдет. А так как ты у нас упрямая девочка, тяжелая на подъем, я постараюсь ускорить процесс твоего исправления.

Когда тебе кажется, что черепная коробка горит изнутри – это я.

Когда ты просыпаешься среди ночи в ужасе, хотя день был прекрасен, – это я.

Когда ты вдруг обнаружишь, что уже много дней у тебя под ребрами зашит камень, – это мой привет, дорогая.

Когда ты не знаешь, что сказать, что сделать, когда тебе стыдно за себя, когда тебе страшно, когда у тебя нет сил – я рядом.

Да, именно – я рядом двадцать четыре часа в сутки.

Поэтому просыпайся и будь хорошей девочкой. Делай так, как говорят старшие.

«Ты живая?

Бесполезно писать, что мы нервничаем, но мы нервничаем. Напиши хотя бы, доходят ли письма»

– Доходят, – говорю я монитору, – все сорок восемь штук. Марселла достигла удивительных успехов в литературном деле – она ни разу не повторилась с текстом письма, хотя все эти три недели могла бы просто копировать одно и то же сообщение. Вроде как и гражданский долг свой выполняешь, и не заморачиваешься с выражением мысли. Во всем надо быть экономными.

Правда, если этот авторский подвиг и останется кем-то замеченным, то уж точно не мной – я читаю письма и удаляю. Да, может быть, потом я захочу их перечитать, но это в любом случае будет от жалости к себе и от желания хоть чуть-чуть подсластить себе пилюлю. Надо же, и по мне тоже кто-то скучает, я тоже кому-то нужна.

Я хотела здесь написать что-то вроде «нет, я не окончательно сошла с ума», а потом задумалась. Черт его знает, может быть, и сошла. В любом случае, детский сад с надеждами и планами кончился. Никакой картинки, соответствующей будущему, у меня в голове нет, поэтому будет считать, что остаток жизни я проведу в этой комнате. Она отремонтирована до такой степени, что еще меньше похожа на мою, чем когда-либо. Хотя вы что, смеетесь? Я не Вирджиния Вулф, никакой своей комнаты у меня быть не может.

Назавтра мне надоело выделываться, и я с самого утра ушла гулять в парк. Там я соглашалась фотографировать незнакомых людей, объясняла туристам, как пройти туда-то и туда-то, вешалась на деревья и пыталась петь голосом Оззи Осборна. Я вспоминала обо всем, что начинала и не доводила до конца, я придумывала себе миллион занятий – и мне действительно хотелось чем-то заниматься. Я думала о том, что летом можно будет всем втроем поехать на море, и мне вполне нравилось концентрироваться на этой минуте, а не на прошлых или будущих глупостях.