Екатерина Рубинская – Псих (страница 15)
Я чувствую уныние, а со мной такого никогда не было. Никто мне не мешает ничего делать, мне нечему сопротивляться, а это сковывает сильнее, чем вы можете себе представить. Вина, вина, много вины, злость, нравоучения критика. С утра до вечера и наоборот.
Я иногда думаю, какой смысл делиться с вами тем, в чем нет ни грамма жизнеутверждающего. Для чего вам полтонны чужого негатива? Какое вам вообще до меня может быть дело, если у меня нет ничего такого, что вы сами бы хотели иметь? Вам, возможно, просто хочется с кем-то себя сравнить, и чтобы сравнение было гарантированно в вашу пользу, чтобы вам казалось, что у вас по сравнению со мной проблем никаких. У меня вот, господа, тоже никаких проблем, кроме той, что мне одиноко, как какой-нибудь вороне, если ее закинуть на орбиту. Что мне не с кем поговорить, потому что я понятия не имею, о чем. Это печально, но Интернет еще более дохлый номер, чем все остальные номера – опять создавать себе какую-нибудь ненастоящую личность, у которой все прекрасно или, наоборот, ныть в специализированных сообществах?
Что мне делать?
Что?
Если вам нечем заняться, как и мне, рекомендую нагуглить что-нибудь на тему того, что значат постоянные беспричинные просыпания среди ночи в одно и то же время. (Да, я еще и плохо сплю.) На всякий случай подготовлю тех, у кого та же проблема, что и у меня, к страшной правде:
Зато Райдер спит как убитый. Гад. Мне еще нужно подготовить к этой мысли Марселлу, потому что она третий день пересдает литературу и здесь не появляется. Я не могу понять, правда, где она живет – у подруги, что ли? У Марселлы подруги? Я действительно так плохо на нее влияю? Пора, кажется, рисовать карту всеобщих перемещений – скоро кончится тем, что Марселла переедет жить ко мне.
Райдер явился несколько часов назад. Я сказала, что он удивительно быстро и чутко реагирует, а главное, помнит обещания. (Он обещал приехать почти месяц назад. Сделаем поправку на непогоду и допустим, что он ждал автобуса две недели.) Мне, впрочем, было бы легче, если бы он оставил рюкзак с моими тетрадками под дверью и уехал назад. Я не знаю, что мне с ним делать. Видимо, поэтому я и веду себя так, как будто мне опять внезапно стало двенадцать лет.
То есть да, надо было эти четыре года уговаривать себя, что звонить ему меня никто не заставляет, что хватит сообщения где-нибудь; что клавиатура не взорвется, если я его напишу, а самое главное – что не взорвусь я.
В конце концов, вы, наверное, хотите знать, как все это было. Честно, история не стоит выеденного яйца, но такие истории почему-то куда-то там западают и что-то там очень ранят. Даже не то, что ранят – они остаются жить с тобой. Даже определяют тебя, что ли.
Короче, уже после того, как Райдер вернул меня домой, один раз мне было как-то уж совсем экзистенциально плохо, и я ушла к нему пожить на время. Я знала, что родители поднимут жуткий скандал – им же никто не сказал, что я спокойно сплю в соседней квартире и что мне просто нужно несколько дней тишины. Райдер меня не выдал сначала. Потом, как я поняла, он все-таки сказал им, но они уже не сопротивлялись – конечно, Райдер лучше, чем какой-нибудь наркоманский притон, он же почти что любимый сын.
И да, это была почти самая классная неделя в моей жизни. К Райдеру являлись какие-то мамзели, иногда он их выпроваживал, иногда нет – они все, естественно, думали, что я его младшая сестра, и кому-то из них даже приходило в голову выпроводиться самим. В остальное время он писал какие-то бумажки (тогда он еще не бросил учебу), а я сидела рядом и смотрела то на бумажки, то на него. Одна вещь, которую я помню очень хорошо и которая ранит меня, пожалуй, сильнее всего остального – как я долго сидела рядом с ним, засыпая, а потом вдруг взяла его за руку и поцеловала ее. Правда, это должно звучать ужасно сентиментально, но я не знала, как еще сказать ему спасибо за то, что я сейчас здесь, а не в дурдоме, что я вообще не одна. По-моему, он обалдел тогда даже сильнее меня, хотя Райдера очень трудно вывести из равновесия. Я думала, что он понял меня, потому что он бросил свою писанину, мы обнялись, и я очень долго ревела. Мне сейчас кажется, что я плакала как минимум двое суток, но это была очевидная неправда, потому что через день я увидела, что в квартире подозрительно чисто и пусто и что у Райдера собраны сумки.
И вот тогда мне захотелось сесть посреди кухни и заплакать обо всех, кто меня когда-либо бросал – о бабушке и дедушке, которых не стало и которые тоже меня понимали, о школьных друзьях, особенно одной подруге, к которой я очень привязалась – а потом она уехала навсегда куда-то на край земли, о других друзьях, которых никогда не было. Я получила единственный урок от любви – я ее не стою, поэтому те, кого я люблю, будут бросать меня до тех пор, пока я этого не пойму.
Но слезы почему-то так и не появились. Тогда я собрала собственные вещи и пошла домой, чтобы сказать родителям, что я согласна лечь в больницу.
Сижу и думаю, когда на меня снизойдет вдохновение. Было бы неплохо, если бы оно снизошло поскорее. Вы понимаете, я теперь в какой-то степени чувствую ответственность за тех, кто меня читает – ну вот очень же приятно думать, что я своим потоком сознания спасла кого-то от повешения. Или от утопления. Да, как минимум, меня радует, что с той стороны тоже приходят вести.
Тайная надежда на то, что мне за мои откровения уже предложили пару контрактов, была. Самих контрактов, естественно, не было. Зато было какое-то количество гостей и немножко комментариев. Я очень удивилась, но почти все они были вменяемые – я-то все эти несколько дней, пока не было света, придумывала миллион остроумных ответов для троллей. Вот как будто троллям они нужны, мои остроумные ответы.
Еще, наверное, я вас огорчу, но я сильно подобрела за эти дни, и мне больше не хочется убивать направо и налево. Я исправно звоню родителям, да. Пописываю фрилансерские статейки на всякие псевдоразумные сайты. Я теперь специалист самого широкого в мире профиля – я уже очень много знаю про корпоративную этику, авторское право в искусствоведении и концепцию «чужого» в современном индийском кино.
Да, еще я какое-то время провела за чтением того, что привез мне Райдер. Райдер учит Марселлу играть в шахматы. Литературу она с горем пополам сдала на тройку – чуда не случилось, если не считать того, что теперь ей на эту тройку совершенно плевать.
– Ты знаешь вообще, почему ее завалили? – интересуется Райдер, пока я задумчиво пялюсь в экран.
– Понятия не имею. Ты же теперь лучшая подруга, тебе и сплетни собирать.
– Ради бога, – говорит Райдер, – можешь обзывать меня подругой, но я такое в себе держать не могу. Она вашей преподавательнице устроила истерику насчет тебя. Можешь описать это в журнальчике.
– Я-то опишу, – говорю я, – только я не люблю приступы самопожертвования.
– Что, приятно быть самой самоотверженной в комнате?
– Прикинь.
Райдеру интересно, почему я ничего не говорю ни насчет своих тетрадей, ни насчет того, что он приехал с такой задержкой – я даже не узнаю подробности про его разговор с родителями и про их грандиозные литературные планы. Поэтому, естественно, он ищет какие-нибудь обходные темы. Вам стоит знать, что Райдер талантливее многих моих докторов.
Со мной всегда случается одно и то же: мне кто-то нравится, какое-то время мне кажется, что и этому кому-то я нравлюсь, а потом такое впечатление, как будто я обрастаю панцирем-невидимкой. Меня не замечают, и я не могу пошевелиться, чтобы хоть что-то исправить. Самое убийственное ощущение в жизни – сразу после момента, когда между вами порвался провод. Я ненавижу себя за то, что у меня все и всегда так одинаково.
Заходишь в сеть, видишь у Райдера на стене очередные бабские откровения – ну что мне с вами делать? А если точнее – что делать с собой, если выйти из себя и уйти к чертовой матери не получается?
Каждый раз, каждый гребаный раз, когда мне дают надежду, я вижу, к чему все идет. Я вижу свои бесцельные хождения туда-сюда в надежде выгнать из себя чертовых бесов ревности, я вижу, как стремительно растет стена у меня внутри, я знаю даже, что и с кем у него произойдет. И приблизительно знаю, когда. Как бы я хотела быть дурой и всего этого не видеть. Почему я не могу просчитать собственное будущее, почему я не знаю, что со мной будет через месяц или два, но точно знаю, что в эти месяц-два Райдер опять вывернет меня наизнанку, а потом… это «потом» таким тошнотворным эхом раскалывает мне голову, что лучше я не буду произносить ничего вслух.
(Пафосной записи три с половиной года. Самое печальное, что с тех пор не изменилось ничего. Вывод: никогда не превращайте любовь в единственный фактор, определяющий вашу жизнь. Вам слишком часто придется вешаться.)
Почти все книги о самопомощи гласят: когда вам плохо, изгоняйте иррациональные чувства холодной суровой логикой. Делайте логические, а не эмоциональные, выводы. О’кей. Я отбросила эмоции и, посмотрев на свой удивительно долгий жизненный путь, могу логически доказать – я люблю, меня не любят, меня бросают, я плачу. На последнем слове можно ставить любое ударение, повторять до бесконечности. Это не то чтобы печально… а хотя почему, это печально, и весьма.