Екатерина Рубинская – Псих (страница 14)
– А куда ты уедешь?
– В Гонолулу.
– В ближайшее время ты никуда не поедешь, – говорит Марселла, которая, если ей что-то надо, моментально излечивается от заикания.
– Даже до троллейбусной остановки не дойдешь.
– Спорим, дойду? Это будет даже прикольно. У меня будут самые накачанные ноги в мире.
– А я что буду делать?
– То же, что обычно делаешь, когда дома никого нет. Сидеть и плакать, роняя слезы на розовый дневничок.
– Как будто ты делаешь не то же самое, – обижается Марселла.
– Я? То же самое. Только у меня больше веселых функций, кроме плача.
Один из наиболее действенных способов борьбы с депрессией – учиться идентифицировать депрессивные мысли, но не подавлять их. Главное – просто признать, что мысль типа «меня никто не любит», «я никому не нужен» и т. п. является депрессивной, деструктивной и не имеет отношения к действительности.
Понаблюдайте за своими мыслями в течение недели, стараясь идентифицировать депрессивные идеи и настроения. Не пытайтесь подавить или изменить их – рано или поздно вы перестанете воспринимать их как правдивые.
Депрессивная. Депрессивная.
И эта депрессивная.
Хотя, впрочем, я все рав… ДЕПРЕССИВНАЯ, ОЧЕНЬ ДЕПРЕССИВНАЯ.
Еще депрессивнее.
(продолжительность эксперимента: 3 минуты 48 секунд)
Если вам кажется, что вы не чувствуете биение жизни, сконцентрируйтесь на своем дыхании и мысленно называйте предметы, которые видите перед собой. Это поможет установить и укрепить вашу связь с реальностью.
Потолок.
Пальцы ног.
Противоположная стена.
Стена слева.
Стена справа.
Что теперь, начинать считать полоски на обоях?
Ой, нет, спасибо, «я добрая, я красивая, я нужна вселенной» – это детский сад.
Нет, если и есть какая-то доля правды в советах по борьбе с депрессией (черт, это прямо как борьба с организованной преступностью), то это вот что – спихни себя с дивана и делай что-нибудь. Даже если это будет распиливание ножки стола на восемь частей. Из людей с депрессией, если верить книгам, можно создавать десанты уборщиков: они будут методично и мрачно драить пространство вокруг себя, потому что если порядок не наводится внутри, то пусть будет хотя бы снаружи. У меня все получается наоборот – я могу часами с отвращением смотреть на какие-нибудь две бумажки, если мне действительно плохо.
А еще не знаю, как у вас, а у нас тут близится Новый год. Снега по-прежнему чуть больше, чем нужно гиганту семидесятиметрового роста; дорожку в супермаркет мы протоптали, елки нет, Райдера нет. Сигнала телефонного большую часть времени тоже нет. Это, наверное, неплохо – в Интернете на тебя не нападают с криками «на что ты тратишь свою молодую жизнь». Хотя, по-моему, родители успокоились. Или затаились, не знаю. Если бы не разговор с Райдером по поводу агента, я бы вообще на их счет не нервничала. Но это-то, как всегда, и подозрительно.
– Где-то в кладовке есть искусственная елка, – сообщает Марселла задумчиво.
– Да фиг с ней, с елкой, – говорю я, – нарежем снежинок из бумаги. Хотя снега вон, на улице предостаточно.
– Я не умею вырезать снежинки.
– О боже, – говорю я, – возьми вон там ноутбук, в нем есть Интернет, он тебе поможет.
– А ты умеешь?
– А что тут, интересно, уметь?
(В последний раз я это делала лет десять назад. Причем даже, наверное, не конкретно это, а просто что-то связанное с ножницами и бумагой. Потом меня на всякий случай оградили от клея и ножниц – спасибо, что хоть бумага осталась.)
А, черт, кривые мои руки. Ножницы – это же гораздо хуже ручки.
Я смотрю на вполне себе приличную искусственную елку (правда, мы еще не решили, куда ее приткнуть – слишком много места иногда такая же проблема, как и слишком мало), которую мы облепили фантиками от конфет. Елка имени Сахарного диабета. Спасибо, что это не упаковки от таблеток, говорю я себе. Блин, вообще, хватит этой медикаментозной бравады, я уже сама устала напоминать, какой я опытный в приеме лекарств человек. Как будто мне за это могут дать медаль.
Мда, елка, прости, но загадывать желания я под тобой не буду, это нервирует и совершенно бесполезно. Я знаю, что в этом году у меня внутри хоть что-то разжалось, но этого мало, этого адски мало по сравнению с тем, насколько сильная надежда иногда посещает меня в конце декабря и насколько бессовестно она меня обманывает. С другой стороны…
Таблеток (клянусь, это последнее упоминание слова «таблетки» в этом году) у меня больше нет.
Доктор (хоть я его и не убила собственноручно) оставил меня в покое. Ладно, док, вы были не так уж плохи, мне придется это признать.
Университет кончился, не начавшись, и я только сейчас понимаю, какой это был для меня груз. Нет, понимаете, абстрактные мечтания на тему интересных лекций, когда ты сидишь дома – это одно (читай: «это эскапизм»), а конкретная необходимость постоянно держать себя в форме и ничего хотя бы чисто с информационной точки зрения не получать взамен – это, соответственно, другое. Как хорошо, что я больше туда не пойду. По крайней мере, пока.
В общем, да, идея предыдущих тезисов в том, что мне почти что грех жаловаться. Надо оформить это в жизнеутверждающее эссе и опубликовать где-нибудь под названием «Размышления у новогодней елки». Кстати, насчет публикации – хотелось бы знать, где все-таки чертов Райдер.
– Я м-могу тебе сказать, – говорит Марселла застенчиво, – но ты будешь ругаться.
(Нет, она не читает мои мысли. Я хотела придать этой сцене больший драматический эффект.)
– Ну, намекни хотя бы, – мрачно говорю я.
– Ну, мм, м-м-моя городская квартира.
– Блин, это действительно интересно. А главное, что интересно – это как это получилось. И почему я об этом до сих пор не знаю, если человек, мать его, уже неделю не берет трубку, а на дворе, мать его, природный катаклизм. В итоге, что он там делает?
– С-с-снимает.
– Квартиру? Блин, да перестань свистеть.
– Квартиру.
– А зачем он тогда свою продал?
– Не знаю, – осторожничает Марселла, и вид у нее такой, как будто она сейчас сообщит, что на Марсе нашли жизнь. Какой прелестный каламбур. Ее саму явно нашли на Марсе. – Не знаю, зачем продал, это т-т-тебе виднее, но просто когда мама уехала, он мне н-н-написал и спросил, нельзя ли ее снимать. Я д-д-даже не знаю, откуда он знает про квартиру.
– Да, действительно, совершенно неочевидно, что он знает про нее от меня.
– Не кричи, мне вообще-то нужны были деньги, потому что м-м-мама уже какое-то время ничего не присылает. Еще в прошлой п-п-поездке было мало денег. Я думаю, – Марселла внезапно начинает говорить очень зло, – что это все ее чертов новый любовник.
– Любовник не любовник, а картина такая интересная, что мне хочется начать материться. Я тут живу, оказывается, на деньги человека, которому проще снимать квартиру, чем продолжать жить в собственной, но в одном доме со мной.
– П-п-перестань, – говорит Марселла печально. – Ты валишь все в кучу.
– Извини, но при таком раскладе меня почему-то очень тянет валить все в кучу.
Я осторожно переступаю клубки гирлянд на полу, которые мы еще не успели повесить, и, очень стараясь ничего не пнуть и не обрушить по дороге, иду искать в горе новогоднего мусора компьютер. Хрен с ним, с Райдером, я могу начать и без него.
Я открываю свеженькую учетную запись в блоге, для которого вчера весь день мастерила оформление, и начинаю методично заливать туда все свои записи, которые уже успела набрать. Работы оказалось немного, потому что уже какое-то время я не могу писать от руки. Я чувствую даже не облегчение, а опустошение. Главное, что все это теперь отдельно от меня – хоть я и прятала все это так долго. Теперь забирайте и делайте, что хотите.
– Извини меня, – произносит Марселла с безопасного расстояния.
– Я на тебя не сержусь.
Единственный способ что-то улучшить – писать, но мне лень писать, лень формулировать, в общем, жить как-то лень. Даже когда я помню, что записи – единственное, что меня спасает, приходится заставлять себя вынимать из головы то, что совершенно не хочется прояснять. Все равно что чистить пылесос. Внутри куча мусора, это раз, работает и так, это два. Зачем напрягаться.
Чувствую, историю скоро придется заканчивать. Я не знаю, может быть, я проснулась знаменитой на следующее утро после того, как залила рассказы о своих душевных метаниях в Интернет. Не могу проверить – у нас нет электричества. На случай, если свет включится, а в блоге меня все обругали, нужно придумать парочку положительных комментариев.
Мне нравится жить как на грани гуманитарной катастрофы. Сообщение с городом понемногу налаживается, но мне там делать нечего, а вот Марселла уже дважды уползала в университет. На днях ей сдавать литературу – этот факт по идее должен был заставить меня подводить какие-то итоги, но подводить мне нечего, потому что ничего у нас не получилось. Марселла, однако, считает, что у нас вполне взаимовыгодное существование – да, что-то в этом есть, я действительно живу с ней в мире, как с какой-то очень маленькой и очень робкой частью себя, которую придавило страхами, фрустрациями и разной другой хренью.
Повторюсь, я еще не знаю, чем кончилась моя затея – вдруг мне дали Нобелевскую премию за самое эффективное игнорирование проблем человечества? Но шутить у меня больше нет сил, читать умные книги тем более; телевидение меня не радует, Интернет угнетает. Пожалуй, для вас мои проблемы на одно лицо – может быть, для вас они и не проблемы вовсе, но если это так, то хочется спросить, какого вы здесь забыли.