Екатерина Пронина – Соседи (страница 28)

– И я по тебе соскучился, – блаженно улыбнулся в ответ дядя Боря.

В Женькином доме не горел свет, но Глафира Петровна сидела на привычном месте: качалась в плетеном кресле на крыльце. Рядом с ней Даник заметил две смутные фигуры, и ему стало тревожно. Он подумал о Женьке, которую не видел с самого праздника костров. В доме бабки Акулины, среди напуганных деревенских, ее не было. И не могла же она гулять в эту жуткую ночь, как тетка Тамара. Женька – нормальная! Васильковые венки, танцы у костра и страшные сказки еще не делают ее сумасшедшей.

– Алеська, подожди минуту, – попросил Даник. – Я только посмотрю, кто там.

– Тогда вместе пойдем, – твердо сказал друг.

Когда они приблизились к кособокой избе на крутом берегу Чернавы, фигуры стали различимы. Это были двое бледных мужчин в полуистлевших мундирах. Один помоложе, в шинели, с мягкими светлыми кудрями, а под волосами на виске – дыра от пули. Второй, чуть старше, с лихо закрученными усами, с шашкой у пояса, с красным, как цветок мака, пятном на груди. Даник знал их обоих, потому что уже видел на черно-белых фотокарточках в доме старухи. Ему стало дурно.

– Женя! – позвал он, надеясь, что девчонка тут же отзовется из окна или выскочит на крыльцо.

– Нет ее здесь, – прошелестела Глафира Петровна, взяв за руку белогвардейца.

Она поднесла к губам безвольную ладонь мертвеца и поцеловала. На морщинистом, как у древней черепахи, лице отразилось счастье. Оба ее суженых равнодушно смотрели в темноту белыми, бесчувственными глазами. Ужасная догадка полоснула сознание Даника.

– Ты ее отдала! – закричал он на старуху. – Отдала им Женьку!

Глафира Петровна даже не посмотрела на него. Она переводила взгляд с одного своего жениха на другого, и, хоть мертвецы не улыбались ей в ответ, выражение нежности и светлого счастья застыло на ее лице.

– Может, Женя на речке купается? – наконец, сказала старуха. – Или пошла погулять?

Голос ее был медленным и равнодушным, как сама смерть или старость. Даника затрясло. На речку?! Глухой ночью?! Он был готов перемахнуть через низенькую ограду, ворваться в дом или сделать еще что-нибудь глупое и дикое, но Алесь удержал его за рукав.

– Ты от бабки ничего добьешься, – шепнул он. – Ты же видишь, она чокнутая совсем. А у Женьки еще мать есть и друзья в деревне, мало ли, где она? Давай Леньку разбудим и вместе ее поищем.

Даник нервно похрустел суставами пальцев. Ему хотелось не смиренно ждать, а делать что-то немедленно, но в словах Алеся был смысл. Женька в любом случае не осталась бы в одном доме с ожившими мертвецами. Не став задерживаться у избы Глафиры Петровны, ребята пошли дальше.

Ленька все время мерз. Он уже нацепил самый теплый, колючий свитер и включил электрический камин, но холод словно забрался под кожу. Его не смогли растопить ни обжигающий чай, ни разговоры с отцом. Дневник Матвея Крюкова лежал под матрасом как вещественное напоминание, что все происходит на самом деле, а не чудится в бредовых снах, приходящих во время гриппа.

Этот день Леня провел, расшифровывая записи прадеда. Ему хотелось бы пойти в штаб, к друзьям, но мама куда-то ушла ранним утром, а отца, беспомощного из-за загипсованной ноги, нельзя было оставлять одного.

– Раз уж твоя мать имеет совесть бросить больного мужа, – полушутливо проворчал Константин Алексеевич.

Глаза у него при этом были злые. Ленька чувствовал, что папина маска добродушия скоро снова даст трещину и старался быть как никогда веселым и исполнительным. Он сам приготовил обед, сам полил грядки и не задал ни одного вопроса, когда приедет мама, потому что чувствовал, что отца это раздражает.

В доме тоже было неуютно. Леньке с недавнего времени стало казаться, будто кто-то переставляет предметы. Вещи, которые сто лет не требовались ни матери, ни отцу, лежали не на своих местах. Из сарая исчезла лопата. Кто-то уронил на пол и разбил рамку с фотографией на кухне. Стекло пошло трещиной, как будто отделив на снимке Леню от родителей. Стоило давно повесить замок на калитку, но в Краснополье не принято было запираться. От кого? Не от соседей же.

Когда Ленька, кое-как согревшись, смог задремать, ему приснилась бабушка. Она, как обычно бывало, сидела у печки в старом, не перестроенном пока доме, и качала пустую колыбельку. Колыбелька тоже была знакомая. Ее вырезал дедушка еще для мамы, потом в ней играл погремушками Ленька и, наконец, она нашла пристанище на чердаке, где ее, наверное, съели мыши.

– Для кого детку нянчу? – тихо, напевно говорила бабушка. – Ни себе, ни любимому, а для чуди белоглазой ребенка нянчу…

Леня вспомнил, что она всегда так ругалась. Чудь белоглазая была у нее вместо черта.

– Ни за принца заморского, ни за купца богатого, а за чудь белоглазую дочку выдам, – продолжала бормотать бабушка. – Ни царю, ни королевичу, а чуди белоглазой мое дитятко служить будет.

Они сидели у теплой печи, на бабушке был белый платочек, в крынке на столе стояло молоко. Тихий уют, который Леня запомнил с детства. Но от странной скороговорки у него побежали мурашки и зашевелились волосы на затылке.

– Кто в моем доме будет жить? Чудь белоглазая. Кто будет мой хлеб есть? Чудь белоглазая. Кто заберет мою дитятю?..

Сухонькая бабушкина рука потянулась поправить одеяльце, будто в деревянном колыбели действительно спал младенец. Другое видение вдруг ворвалось в этот сон. Пояс Лирниссы и темный камень, подобный крышке саркофага, мать и другая женщина – белая, холодная, безликая.

…Тени камней тянулись за ним, как пальцы, будто пытались догнать, схватить, порвать…

Леню затрясло от ужаса. В этот миг он проснулся.

Он чувствовал, что вывалился из кошмара в тот самый момент, когда вот-вот должно случиться самое страшное, и еще долго боялся засыпать. От странной тоски ему хотелось свернуться в клубок, накрыв голову одеялом. Леня подтянул колени к груди, обнял себя руками и только сейчас понял, что его колотит озноб. Почему он в “Краснополье” видит кошмары каждую ночь?

Дверь тихо скрипнула, доски пола продавились под чьими-то шагами. Леня затрясся от ужаса, зажмурил глаза и прикусил губу. Боль всегда помогала ему вырваться из тячгучих кошмаров, перетекающих один в другой.

Но в комнату всего лишь зашла мать.

– Я во сне кричал, да? – спросил Леня, неловко улыбнувшись.

Он протянул руку и включил настольную лампу. Мотыльки, спавшие на стенах, потянулись на свет. Один мазнул Леньку крылышком по щеке, оставив след пыльцы.

Мама была в той же одежде, что и прошлым утром, только теперь спортивные штаны и куртка на локтях были вымазаны землей. Она села на край постели сына, молча погладила его по волосам холодной рукой и улыбнулась. Губы были перепачканы чем-то красным, точно она неаккуратно ела вишню. Лене опять сделалось страшно.

– Мам, – позвал он снова, – чего ты молчишь?

И тут он понял, что кошмар продолжается, потому что только в его снах мать могла так долго и пристально смотреть ему в лицо, не отводя взгляда. В коридоре раздались чужие шаги. Отец лежал на втором этаже со сломанной ногой, а значит, в дом вошли посторонние, но Леньке было уже все равно. Он чувствовал, что увяз в череде кошмаров, как муха в меду.

Мама взяла его за руку. Ее пальцы были липкими, а к рукаву кое-где пристали куриные перья, будто она ощипывала птицу.

– Лень, просыпайся! – крикнул Даник распахивая дверь. – В деревне что-то нехорошее творится!

Он застыл на пороге, как вкопанный. Ему в спину врезался Алесь. Ленька машинально отметил, что они вошли, не сняв кроссовки, останутся грязные следы, отцу не понравится… Впрочем, если это сон, какая разница?

Мать неслышно, текуче, как вьюга, встала с края его постели. За ней на досках пола тоже оставались следы – тонкая паутина седого инея. Она протянула руку к Данику, чтобы взъерошить его непослушные волосы, и Ленька окончательно убедился, что спит. Мама, которую он знал, никогда не стала бы гладить Камалова по голове. Ей вообще не нравилось, что он приходит в гости.

Не сумев дотронуться до черных кудрей, он резко отдернула руку, словно обожглась. Изо рта вырвалось злое шипение, непохожее на слова.

“Костры, – подумал Ленька. – Вот для этого на празднике прыгали через огонь”.

Даник вжался лопатками в стену. Алесь отступил, давая дорогу. И женщина с холодными руками, в которой уже не узнать было маму, неслышно ушла, словно растворилась во мраке спящего дома.

Глава 14. Темные тайны

Ночь никак не кончалась, и порожденные ею страхи смотрели на детей черными прямоугольниками окон. Желая отгородиться от темноты, ребята зажгли весь свет на первом этаже и собрались на кухне. Каждый из них боялся оставаться один на один с ночью даже на мгновение, и каждый боялся в этом признаться. Алесь поставил чайник: ребят трясло от волнения и неестественного холода. Леня шепотом читал друзьям дневник дедушки, красноармейца Крюкова. Даник, порой прерывая товарища, рассказывал обо всем, что они видели и слышали этой ночью.

– Я тут подумал, может, это инопланетяне, – рационалист Ленька до последнего отказывался верить в сказочных существ, – а детей они забирают на опыты. Ну, как люди берут для опытов крыс или лягушек!

– Ага, инопланетяне! Держи карман шире, – вздохнул Даник. – Я был в лесу, когда время шло иначе, и никаких летающих тарелок там не было. Только… чаща.