Екатерина Пронина – Соседи (страница 30)

– Пока ты не родилась, все было хорошо! И мама любила меня! – сказала она с отчаянием. – Хоть бы ты исчезла навсегда! Хоть бы тебя чудь лесная забрала!

– Дурочка Валюшка, пустая погремушка, – продолжала дразниться младшая. – Большая, а в сказки верит! Сейчас расскажу папе, что ты мне говорила гадости, он тебе ухи оборвет!

Младшая сестра запрыгала на одной ножке, не забывая показывать язык и выкрикивать обидные стишки. Веселясь, она постепенно приближаясь к прибрежному ивняку, не замечая, что листья его шелестят, несмотря на полное безветрие. Валюша скрестила руки на груди, выпрямилась, словно натянутая струна, и выкрикнула в спину сестре:

– Чудь лесная, чудь белоглазая! Возьми дитя, со мной связанное! Верни мне любовь материнскую, верни мне ласку отцовскую!

На мгновение на берегу стало темно, словно туча наползла на солнце. Маленькая вредина как раз строила очередную рожицу сестре, поэтому не заметила, как жутко зашелестел ивняк за ее спиной, как забурлили воды Чернавы и как оттуда потянулись, хватая ее за руки, за ноги, за волосы необычайно длинные холодные мокрые руки… Слабый детский писк замер над опустевшим берегом.

– Нет! Не надо! – закричала Валюша. – Я не хотела…

Какое-то время она смотрела на реку и лес с немым ужасом. Слезы бежали по щекам. А потом она быстро вытерла мокрое лицо и зашла в воду по шею прямо в одежде, содрогаясь от холода. На хорошеньком курносом лице отразилось сомнение. Покусав губы, она вдруг заорала что есть мочи:

– Помогите! Маша тонет!

И не прекращала вопить, пока из деревни к ней не бросились люди…

Видение рассеялось: ребята сидели втроем. Тамара и чудь исчезли, словно все произошедшее было сном, но разве может присниться одинаковый сон всем троим одновременно?

– Она правда отдала сестру? – спросил Алесь тихо, обводя друзей взглядом, словно надеялся, что его переубедят. Глаза у него были напуганные и несчастные.

– Говорил же, надо было про Стынь спросить, – буркнул Леня, отчего-то сердясь.

– Я думал, что чудь обманом утащила Марусю, – Алесь ущипнул себя за локоть. – Я хотел Валюше рассказать, как все было, чтобы она себя больше не грызла за это. Чтобы снова ездила в “Краснополье”.

– Напридумывал, как избавишь Валечку от бремени вины? – Даник саркастически усмехнулся.

Леня промолчал и начал собирать со стола чашки, с удивлением чувствуя, что в чем-то понимает Валюшку. Она поступила ужасно, но разве у нее не было причин пожелать, чтобы Маруся пропала? Нельзя насильно заставить любить кого-то, даже если это родная сестра. Валюша была еще маленькая, она просто хотела, чтобы родители заботились о ней, как прежде. Конечно, однажды она попросила, чтобы вредная, испорченная, капризная сестренка исчезла. Кто же виноват, что лес исполнил просьбу?

– Я всегда знал, что она фальшивая тварь, – отрубил Даник, сверкая черными глазами, в которых не было ни искорки жалости. Алесь ничего не сказал.

За окнами медленно светало.

Даник смотрел, как выползают из-за крыш первые лучи солнца. Откуда-то раздался пронзительный крик петуха. Вот только злые чары, опутавшие “Краснополье”, не рассеются сами собой. Даник гнал и не мог прогнать от себя настойчивое видение: холодные мокрые руки, оплетающие кричащую от страха Женьку. Алесь что-то сказал о милиции.

– Нам не поверят, – возразил Ленька. – Стынь видели только мы. Деревенские ни за что не станут говорить о своих секретах с посторонними. Дневник прадедушки – не доказательство. Скажут, что он выжил из ума или писал фантастический роман. Нужно узнать больше! Давайте искать тех, кто своими глазами видел события из дневника.

– Ефим и Наум, сироты, которых хотели отдать Стыни… Это, наверное, дед Ефим. Ну, тот, у которого на веранде обычно проводят собрания садового товарищества, – Алесь слабо улыбнулся, радуясь собственной догадке.

– А Наум тогда, видимо, гробовщик, – Ленька зябко повел плечами. – Но он меня пугает. Лучше деда Ефима спросим! Он вредный старый хрыч, но хоть не похож на деревенских, которые водятся с чудью.

Даник глухо зарычал сквозь зубы. Уж не чужих стариков он хотел сейчас искать!

– Расспрашивайте кого хотите, – бросил он, – а я иду к Женьке!

И, не слушая никаких отговорок, пошел к двери. Если ребятам нравится играть в детективов, то пусть играют. У него есть дела поважнее.

Под пригревающими лучами солнца вместе с ночным сумраком развеялись и кошмары. Краснопольские улицы были тихи и пустынны. Собаки еще спали за заборами и только изредка, дремотно гавкали со дворов самые ответственные псы. В избах не горели окна. В дорожной пыли виднелись отпечатки многих босых ног, раздавленные ягоды смородины и крыжовника, седой пепел, изломанные цветы. Холод никуда не делся: выпавшая роса мгновенно подмерзла. На сочных стеблях осоки и в зарослях крапивы блестели, как слезы, ледяные капли.

Сначала Даник проверил дачу Миловых. Дверь ему открыла тихая, молчаливая мама Женьки, неуловимо похожая на чердачную моль в своем большом сером платке, накинутом поверх ночной рубашки. Она выглядела совершенно потерянной и постоянно вздыхала.

– Что теперь с нами будет, а? – Люба Милова беспомощно всплеснула руками. – Муж в психушке! Это же позор какой.

– Ну, а дети ваши где? – нетерпеливо спросил Даник. Он помнил, что у Женьки есть братик.

– Да по деревне бегают, наверное. Их отца в желтый дом увезли, а она, как дураки, все носятся, играют. Мне позор, а им хоть бы что!

Женька здесь не было. Казалось, судьба дочери волновала женщину удивительно мало.

Нужно было идти к Глафире Петровне. Даник вспомнил напудренную старуху, которая целовала руки мертвецам, и после некоторой внутренней борьбы решил, что пойдет туда, но в последнюю очередь. Сначала он обойдет все места, где любила бывать Женька.

Девочки не было ни у ларька, ни у колонки, ни на берегу Чернавы. Тревога все сильнее охватывала Даника. Всюду: в шелесте прибрежных ив, в тенях от облаков, в плеске воды у старого моста – ему чудились пустые взгляды белоглазых. В поисках Женьки он дошел до дальнего поля, где выпасали коров деревенские – и там наконец услышав знакомый смех. Даник опрометью бросился на его звук.

Над полем, усыпанным васильками, парил яркий бумажный змей с длинным извивающимся хвостом, а за ним бегал мальчишка лет шести. А недалеко от него, расстелив на траве старое одеяло, лежала и грызла сухую травинку Женька в своей безразмерной тельняшке. Она с наслаждением подставляла утренним лучам загорелое веснушчатое лицо.

– Привет, – сказала она запыхавшемуся Данику. – Не загораживай солнце.

– Я искал тебя, волновался. Ты не представляешь, что творилось ночью в Краснополье! – хмуро ответил Даник.

– Знаю. Мертвые вернулись и чудь по домам ходила.

Женька села и положила подбородок на сплетенные в замок руки, не забывая одним глазом поглядывать на веселящегося малыша.

– Спасибо, но ты зря волновался, – сказала она. – Мне чудь не опасна, я ведь взрослая. А вот братика могли забрать, у чуди свои законы, она нас плохо понимает. Мать его словно и не замечает, она вообще странная сейчас, может что-то сказать не подумав, а чудь услышит. Вот мы и ночевали здесь. Там, в роще, есть пастуший шалаш…

Она махнула рукой куда-то в сторону редкого березового леска. Даник тоже сел на край одеяла. В прохладном воздухе витал сладкий медвяный запах цветов.

– Знаешь, это хорошо, что ты беспокоился обо мне, – Женя улыбнулась уголком рта. – Я считаю так: если думаешь не о себе, а о других, ты повзрослел. Значит, тебя тоже не тронут.

– Тебе хорошо, а я знаешь, как психовал! Могла бы и предупредить, – пробурчал Даник скорее по привычке.

Он слишком радовался встрече с Женькой, чтобы сердиться на не. Радовался и любовался ею. Кажется, Женя это почувствовала.

– Даник, ты милый, – сказала она без своего обычного ехидства, – но ты скоро уедешь в город. Будешь рисовать картины, играть в театре, гулять с друзьями, и мы больше не встретимся. У тебя впереди целая жизнь. Скоро ты забудешь Краснополье, как страшный сон. А у меня отец-псих, потерянная мать, бабка к которой, ходят по ночам мертвецы, и маленький братик, который никому, кроме меня, не нужен.

Играющий на васильковом поле малыш упустил змея и обиженно заревел. Отвернувшись от Даника, Женька ловко вскочила на ноги и побежала утешать брата.

Алесь не знал, отчего ему хуже: от того, что он бездарно потратил единственный вопрос, который мог задать белоглазому, или от того, что Валюша, оказывается, сама отдала сестру людям из леса. Он не понимал, как теперь будет смотреть ей в лицо, когда закончится лето и все они вернутся за школьные парты. Она может еще тысячу раз собрать в квартире гостей на танцы, может смеяться и разливать вишневый компот, может даже поцеловать его – по-настоящему, не во сне. Это уже ничего не изменит. Алесь чувствовал, что нечто очень важное и дорогое сломалось в нем безвозвратно. И стыдно было грустить, ведь никто не умер, а проблемы есть и поважнее. Но он грустил и ничего не мог с собой поделать.

Говорить с Ленькой не хотелось: вообще никого не хотелось видеть. Теперь Алесь понимал, почему Даник не остался чинить вместе с ними мост, когда узнал, что Женька его предала. Выдумав, что из штаба нужно забрать дневник, он один пошел на дачу, погруженный в тоскливые мысли.